Глава 5

Окно было открыто нараспашку — кондиционеры в монастыре отсутствовали. На это деньги выделить не смогли, зато установили несколько видеокамер, системы дополнительной защиты вроде электрической проволоки и магнитные замки на дверях. В этом сравнении я находил знакомый сюр: позаботиться о безопасности настолько, чтобы забыть о любом простейшем комфорте.

Белые легкие занавески шевелились от ветра: поток средиземноморского воздуха был тёплым и с запахом цветущей лаванды под окном. Благодаря Симеону, и особенно монаху Кирило, приставленному ко мне для помощи, в руки достались все отчеты, финансовые справки и доклады, штатное расписание и почти всё-всё, что связано с благотворительным фондом. Всё, кроме института, который якобы лечил родственницу Станковичей.

Практически сразу мой взгляд обнаружил различные нестыковки.

В штате монастыря везде фигурируют только три человека: собственно, сам настоятель Симеон, затем его помощник Пимен в должности наместника, а также казначей Кирило. Однако мне даже не нужно было выходить из кабинета, чтобы убедиться в обратном. В одном только каменном дворике у крепостной стены, в тени разросшегося кипариса за обеденным столом питались шестеро неизвестных мне монахов. Если же выйти к шести часов вечера во двор церкви, где располагался форум и возвышались две пальмы, можно насчитать не меньше тридцати человек в черной рясе.

Сколько монахов на самом деле служат в монастыре? К чему столько людей — неужели ради обслуживания одной-единственной затворницы требуется столько ресурсов? Как много вопросов и как мало ответов.

Дальше интереснее. У частного института в штате тоже числится троица: мастер реставрации, его помощник и… охранник. Имена у троицы скрыты. Однако при каждодневном прохождении от ворот до административного корпуса монастыря я насчитывал шестнадцать охранников; у охраны происходит смена караула, а некоторые возникают словно из ниоткуда.

Монах Кирило, как и настоятель Симеон, был молод, но начисто брился, носил короткую косичку, имел пухлые, выразительные губы и скромные, будто ищущие безопасности глаза. Любой мой запрос юноша встречал с тревогой: его взгляд бегал по комнате, ровный тихий голос срывался, а ладони становились влажными настолько, что он вытирал их об свою рясу. На папках тоже оставались его следы.

Мерзость. Терпеть не могу потные ладони.

— У вас в каждом деле отсутствуют листы.

— Правда? — этот вопрос Кирило задавал на любые претензии, иначе говоря — косил под дурачка. Не обошлось и сейчас: «Наверное, ошиблись при составлении дела»

— Вот тут отсутствуют листы по нумерации четыре, пять и семь. А вот в этой папке… черт побери, да где же она? — я принялся рыскать в ворохе бумаг, рассыпанных по столу, чтобы найти заветную папку. — Вот, смотрите сами, здесь указание на дело некоей М.

Монах громко сглотнул.

— Кто такой М?

— Не ведаю.

— Это Мария?

— Понимаете, я связан обетом молчания…

— Значит, это Мария, — осклабившись, я постучал пальцем по листу. — Мне нужно её дело.

— Исключено. Никто не имеет доступа к этой папке, даже я.

— Так сделайте исключение для меня.

— По какому праву? — монах спрятал руки за спину. — Вы разговаривали с нашим настоятелем?

— Конечно.

— Он рассказал вам правду о монастыре?

— Ну разумеется, — соврал я.

— История болезни затворницы хранится не у нас. Лечением занимаются сотрудники института. Они проводят эксперименты, ищут лечение… от её наваждения. Хотя как по мне, просто творят ересь.

«Да вы издеваетесь надо мной, — подумал я. — Стоит только копнуть глубже на эту затворницу, как её превращают чуть ли не в дитя Сатаны. Мне уже не терпится повстречаться с ней!»

— Я думал, что сотрудники института и монастыря — одни и те же люди. Если это не так, то почему со стороны института не прислан помощник?

— Какой помощник?

— Да такой же, как вы. Кто носил бы мне эти документы и разъяснял ошибки. Да и в истории с вашей пациенткой бы разобраться ещё.

Монах заметно устал. Он так сильно тёр переносицу, что покраснение разошлось на щеки и лоб. Просто пожав плечами, Кирило принялся собирать бумаги обратно в папки. Я смиренно покачал головой:

— Ладно, Кирило, идите. Вы сегодня весь день на ногах из-за меня. Время уже восемь, скоро мне уходить. Советую выспаться.

— Спасибо, — монах зачем-то поклонился.

Перед тем как выйти, он дрожащим голосом спросил:

— Это правда, что вы любовник Елены Станкович?

— Я отвечу, если тоже будете со мной честны.

— Так написано в газетах, — монах поморщился.

— Да. У меня отношения с ней.

— Тогда зачем вас сюда отправили?

— Только мне она и доверяет. Вы же за честность, Кирило? За сегодня аргументов против благотворительного фонда имени Елены Станкович было получено предостаточно. Нужно ли говорить что-то ещё? А она вам искренне доверяла…

— Вы правы, — помешкавшись, он добавил: — Лучше бы этого фонда никогда не было.

— Почему? Судя по финансам, деньги монастырь получал чемоданами. Все оказались в плюсе.

— Никакие деньги не оправдают преступлений, совершенных в его стенах, — внезапно признался монах и тут же сбежал в коридор.

— Чудак, — сказал я вслух и вернулся к бумагам.

Дверь снова раскрылась.

— Ну что вам, Кирило? Забыли что-то?

Тишина.

Я развернулся в своем кресле — кабинет был пуст; кроме меня — никого.

«Ветер гуляет по монастырю. Призраки бродят по кельям»

В папке с перечислением закупок садового инвентаря глаза зацепились за «птицепугалку». Написано: «Применяется для подавления летающих средств с гарантированной дальностью поражения в 2000 метров». Интересно, это ж каких надо птиц давить на дальность в два километра?

Утробный рык послышался над ухом. Все мое тело внезапно онемело: я боялся сделать лишнее движение, руки так и держали бумаги. Медленно, вспотев холодным потом, я повернул голову налево, откуда донесся звук.

Ничего.

Я махнул папкой в пустоту. В воздухе не было никакого препятствия.

«Это переутомленность», — расслабился я и вернулся к чтению документа.

Рык вновь появился. Теперь позади, прямо за спиной.

Делаю молниеносный поворот, чтобы снова увидеть пустоту перед собой. Лампы замерцали и потухли. Стало темно. За окном тоже быстро наступила темнота.

— С меня хватит! — вскрикнул я и выбежал из кабинета. Коридор к вечеру утонул в черных тенях. Фонарик айфона подсвечивал мне дорогу. Ноги погнали меня вниз, и на совершенно темной лестнице, в пролете без окон, я со всей скоростью столкнулся со спиной монаха. Айфон, подсвечивавший путь, громко упал на деревянные ступени.

— Господи, а вы как здесь оказались? — не выдержал я и закричал на человека.

Это был Пимен. Он и сам оказался удивлен от внезапной встречи:

— А? Что вы здесь делаете, сынок?

— Нет, что вы здесь делаете? — мое переспрашивание прозвучало грубо. — Стоите в темноте как столб, мешаете спуститься!

— Да я… шел по делам, вдруг слышу — шум наверху. Вот и остановился, прислушивался.

— Ладно-ладно. Скажите, у вас есть собака?

— Где? В монастыре? Нет конечно.

— Я совершенно отчетливо слышал собачий рык. Прямо над ухом!

— Чего, простите?

Священник вцепился за мою руку и буквально потащил на воздух, на закатный уличный свет.

— Теперь всё заново, юноша. Где вы слышали собаку? — Пимен вытащил из кармана футляр с очками. Тревожными глазами он разглядывал меня и почему-то трогал открытые участки кожи.

— Хватит меня трогать, пожалуйста. Всё, я в порядке. В кабинете хлопнула дверь. Я подумал: «Вернулся Кирило, забыл что-то». Спрашиваю, а никого нет. Оборачиваюсь — никого. Проходит время, я работаю дальше, и тут мне рычат почти что в лицо.

Пимен сильно поморщился. Он перестал меня дотошно изучать, отошел в сторону, покачался на каблучках. Выглядело это ужасно — в голову так и лезла мысль, как он раскачивает табурет под ногами.

— Вы устали, Вячеслав. Тяжелая усталость и переживания вместо отдыха на море, — похлопал он меня по плечу. — Взбодритесь. Отдохните. Погуляйте наконец по ривьере. Вам нужен отдых. Поймите, никаких собак в монастыре не было и нет. Вкусно поешьте в ресторане, возьмите чевапи. Полако. Вы заслужили отдых, нужно расслабиться.

— Но это не объясняет то, с чем я столкнулся.

— Вам нужно быть крепким, — заговаривал меня священник. — Идите отдыхать, а я помолюсь за вас. Мы сами разберёмся. Хорошего вам вечера.

С поникшим взглядом мне пришлось уйти из монастыря.

После двадцать четвертого звонка медведица наконец-то взяла трубку. В Москве сейчас девять вечера, но Лена почему-то зевала, была растерянной и путалась в деталях, когда слушала мой рассказ.

— Можно без эмоций? — она успокаивала меня, как могла. — Ты сейчас звучишь как параноик. Что-то пил?

— Нет, никакого алкоголя, ни вчера, ни сегодня.

— Курил? Травку? Может, потреблял вещества?

— Ничего. Я чист.

Вздох на той стороне провода.

— Тогда ещё раз: что за пёс и что за тень?

— Послушай, у меня есть мысли насчет того, что происходит со мной в последние дни. Кажется, меня травят каким-то веществом. Скорее всего, это Гришин. После ужина с ним мне померещилась фигура в номере.

— А сегодня?

— Хм. Ну вот сегодня только пожали друг другу руку.

— Хотя он может принимать участие в самых разных деликатных операциях, поверь мне — тебя он травить не будет, — заверила Лена. — У него другие подходы касательно таких, как ты.

Ага, доверься на слово — после всего увиденного. От напряжения рука сама тянулась гладить волосы: от пота, волнения и жары они стали слипаться, превратились в грязь.

— Допустим, ты права, — я решил прислушаться . — Гришин не имеет таких возможностей или намерения. Что делать?

— Как что? Выполнять миссию! Милый, ты что-то раскис. Я понимаю, очень сложно вжиться в роль, терпеть монахов и моих тупых сотрудников, но всё делается во имя нас. Нас! Ты понимаешь? И эти галлюцинации, или что у тебя там, лишь продукт стресса. Всё бы отдала, чтобы быть рядом с тобой и поддержать, но не могу.

Я молчал в трубку.

— Ты дал мне клятву! Ты же помнишь? — её голос дрогнул.

— Конечно. Ради тебя я исполню всё, что только пожелаешь.

— Господи, как же люблю тебя, мой милый медвежонок, — после недолгой паузы она спросила: — Ты разузнал что-то новое?

Пришлось рассказать ей про связь с журналистом Фарбером, который накопал на неё некий компромат.

— Знаешь его, медведица?

— Нет. Или знаю, но забыла. Обычно Гришин присылает квартальный отчет о безопасности, примерно одинаковый по содержанию. Медвежонок, это же Черногория, в ней потому и спокойно. Я специально выбрала эту страну, чтобы уберечь семью от нашей никчемной родственницы, пропади она пропадом… Ну, пару раз приходили пьяные местные — их просто выгоняли; были случаи, когда местные журналюги поднимали шум из-за закрытия монастыря, православные устраивали пикеты. Тогда обходились подарками, дарили иконы, их называли отреставрированными; люди успокаивались, так как считали, что монастырь и дальше служит ради веры. А с паломниками работали проще — дарили тур в более престижные места. Кто ж проверит?

— Понятно. В общем, я в тупике. Страшно и непонятно. Я реально не знаю, что делать дальше.

— Давай с простого. Что удалось выяснить про фонд? Они что-то скрывают от меня?

— Этот фонд — просто муть, — признался я. — Лена, даже простой сверки хватит, чтобы влупить мошенничество и посадить кучу людей. К тому же есть странности, вроде усиленной охраны и, кажется, среди закупок имеется, наверное, противодронное ружье… Ну согласись, что ещё за птицепугалка с радиусом поражения в два километра? Вот зачем всё это какому-то монастырю? К тому же внутри слишком много людей, по штату же утверждается, что должно быть три непонятных калеки.

— А что с Симеоном?

— Запретил посетить пациентку.

— Подонок!

— И он утверждает, что жалобы не помогут, у вас с ним какое-то негласное соглашение.

— Это правда, — вздохнула медведица. — Сербская церковь никогда и ни за что бы не отдала вот просто так целый монастырь под одну-единственную затворницу. Да и черногорцы вполне могли запротестовать. Поэтому Симеон — это гарантия иллюзорной независимости.

Что ж, раз так, то жаловаться действительно смысла никакого нет, раз у настоятеля монастыря такой политический иммунитет.

В трубке послышался посторонний шум и чужие голоса.

— Да, Павел Сергеевич, мы это уже обсуждали, — кодовая фраза Лены означала, что разговор пора завершать, так как анонимность больше не гарантирована: — Вернемся к этой теме ещё. Да, я вам вот что скажу напоследок. Нужно быть жестче. Это бизнес, понимаете?

— Насколько жестче? — уточнил я.

— Максимально. Чтобы прям акулой. Кусайте мясо и отхватывайте куски. Шантажируйте упрямого старика, если необходимо, но сделайте обещанное. Но постарайтесь играть по их правилам: раз попросили отдохнуть — отдохните и не спорьте с ними. Всего доброго.

— И я тебя люблю.

Постучал себе телефоном по голове. Мда. Получается, любовь дороже всех моральных принципов. Или всё же нет?

Приняв душ, я переоделся в туристическую одежду, — незачем выделяться на фоне остальных, и у Гришина будет меньше возможностей за мной наблюдать — и отправился в старый град. Заглядывая в разные бары, ужасаясь от ценников, которые выше, чем в Италии, в одном из них мне послышался знакомый чудаковатый голос.

Это был Виктор.

«Единственный способ шантажировать Симеона — это раздобыть компромат журналиста Фарбера», сблизился я со столиком, где сидела маленькая компания из трех человек.

Помимо моего знакомца была одна молоденькая девушка с подчеркнутым бюстом и пухлый, неряшливо одетый мужчина с рассыпающимися волосами. Он курил вейп и пускал белые клубы, пахнущие то ли ванилью, то ли персиком на всё заведение. Диджей с длинными кудрями дилетантствовал и больше кривлялся, чем микшировал. Пожилая женщина с короткими волосами снимала его на свой айфон с близкого расстояния и пыталась дрыгаться в такт.

— Привет, Виктор!

— А? Ой, привет-привет, дорогой, — лицо Фарбера выразило удивление и смущение одновременно. Глаза его запрыгали из стороны в сторону. — Ты ещё в Будве.

— Кажется, я тут надолго. Можно к вам? Познакомишь со своими друзьями?

Нужно напирать, действовать, наглеть. Хочет он того или нет, но вступить в сотрудничество со мной ему придется.

— Ой… Ну…

— Да ладно, пусть садится, — девушка убрала сумку с четвертого стула. — Меня зовут Юля.

— Вадим, — пухлый подавился дымом, когда пр