Он не ответил, просто подошёл. Его рука легла на её щеку. Мягко, осторожно, как будто он пробовал, можно ли её касаться. Она позволила. И всё. Этого было достаточно, чтобы всё сорвалось с петель.

Пальто с её плеч слетело на пол. Он жадно смотрел, как она не спеша расстёгивает пуговицы. Одна. Вторая. Третья. Как будто это было представление, но не для него, а для неё. Он стоял, не шелохнувшись, и смотрел, как она сбрасывает на пол свои защиты. Одну за другой.

Под пальто на Алене было простое тёмное платье, гладкое, сдержанное, почти монашеское. Однако ткань была тонкая, а Алена без белья. Он понял это, когда она приблизилась.

Она подошла к нему, встала лицом к лицу. Они были почти одинакового роста. Его дыхание стало чаще. Он не отступал и не атаковал. Он ждал. Это был вызов.

Алёна положила ладонь на его грудь. Почувствовала, как под ней бьётся сердце. Быстро и сильно. Как у неё.

– Всё ещё хочешь? – прошептала она.

– С ума схожу, – ответил он.

И тогда она неспешно поцеловала его. Она целовала его, как будто не собиралась отпускать. Она целовала, как будто это был последний мужчина в мире. И, может, он и был им. Для этой ночи так точно.

Он прижал её к стене. Руки скользнули по её талии, по бедрам. Он тронул её, как будто боялся разбить. И она сдалась. Полностью. Молниеносно. Словно её тело давно знало, куда идти. Как двигаться. Как открыться.

Он поцеловал её резко, жадно, глубоко. Как будто она была глотком воды после пустыни. Он жадно втянул её дыхание, её губы, её суть. Алёна в ответ выгнулась, отозвалась всем телом. Ее пальцы сжали ткань его куртки, потом забрались под неё, на кожу, в тепло. Они почти не двигались от двери. Он прижал её к стене, она закинула одну ногу ему на бедро, и их тела уже искали точки совпадения, нужные изгибы, ритмы, которые нельзя объяснить словами.

Они почти не говорили. Были слышны лишь дыхание и стоны. Одежда падала на пол не как в кино, а с нервным нетерпением. Он взял её сначала на кухонном столе, потом в коридоре, а потом в кровати, с тишиной, с касаниями, которые были похожи на молитву.

Он шептал ей на ухо:

– Ты тёплая… слишком.

Она отвечала шёпотом, не разбирая слов. Только губами, только руками. На кровати они падали, как в воду. Голодные, смелые и голые тела. Они искали друг в друге не утешения, а удовольствия. Сначала физического, потом дикого, а потом чего-то ещё, о чем не признаются вслух.

Артём оказался не просто страстным. Он был внимательным. В каждом его движении было ощущение, что он читает её, как ноты. Он угадывал её дыхание, её сгибы, её слабости. А она… она растворялась в нем без остатка, без условий.

Она не считала оргазмы. Ей было это не нужно. Всё слилось в один непрекращающийся импульс. Её бедра болели от напряжения, пальцы сжимались в простынях, горло хрипло от сдержанных криков. И в каждой вспышке, в каждом рывке, в каждой паузе между поцелуями были только он и она. Не было ни имен, ни разговоров. Только тела и только язык кожи.

Предательница внутри пела. Она вела процесс, как дирижёр. Она подсказывала, когда издать стон, когда выгнуться, когда сжать его бёдра ногами и не отпускать. Это было не просто желание, это было слияние. Как будто их тела были когда-то одним, и вот, наконец, снова нашли путь друг к другу.

Ночь прошла, как наваждение. Как сон, который был слишком телесным, чтобы быть иллюзией. Она не сдерживала звуков, кричала, смеялась, плакала в какой-то момент. Он не спрашивал почему, просто целовал. Она кусала его за плечо. Он обнимал её за спину, так крепко, что казалось, хочет впитать. Сколько раз? Не важно. Главное не было пауз. Между поцелуями, между оргазмами, между телами, был только огонь. Он горел всю ночь.

Он тихо заснул на её груди, как ребенок. Алёна гладила его волосы и пыталась не думать, не анализировать, не считать какой он по счёту, и не спрашивать себя: «А вдруг этот?»

Она знала ответ, но всё равно продолжала гладить. Пока внутри неё не осталась лишь тишина. И предательница, наконец, замолчала. Уставшая. Удовлетворённая.

До следующего утра.

Свет пробирался сквозь жалюзи тонкими лезвиями. Он не ласкал, а разрезал. Утро наступало грубо, по-хищному, как всегда это бывает после ночей, в которых было слишком много телесного и слишком мало настоящего.

Алёна как всегда проснулась первой.

Тело ныло. Не от усталости от пустоты, заполнившей место, где ещё час назад был жар. Артём лежал рядом. Голый, вытянутый, с рукой, брошенной через подушку, будто он обнимал не её, а воздух. Он спал легко, дышал спокойно. Его лицо было расслабленным, ровным, даже немного чужим. В лице не осталось ни капли страсти.

Она лежала и смотрела на него сначала с улыбкой, потом с недоумением, затем с тем самым ощущением, которое она знала наизусть. Алёна чувствовала холод внутри. Он был весь в этой ночи, но не в этом утре. Она попыталась вспомнить, говорил ли он что-то важно, ну хоть что-нибудь. Какой-то намёк, знак, зацепку. Она ничего не могла вспомнить. Он весь был лишь телом без обещаний и без будущего.

Алёна встала босая на цыпочках и пошла на кухню, накинув халат. Она открыла холодильник. Есть не хотелось. Алёна заварила кофе без молока, как любит сама, не спросив, как он любит, потому, что уже знала, это не важно.

Она вернулась в комнату. Он открыл глаза.

– Привет, – сказал он. Голос был хриплым, но не от близости, от сна.

– Доброе, – ответила она и поставила чашку на тумбочку. Он не потянулся к ней, не улыбнулся. Артем даже не посмотрел, как следует. Он только сел, потянулся, почесал грудь.

– Сколько времени? – спросил он.

– Полдевятого.

– Чёрт. Мне надо идти. У меня там… – он замялся, – работа.

Она кивнула, ничего не сказав. Алёна просто смотрела, как он встаёт, ищет свои вещи. Его движения были чёткими, быстрыми, как у человека, который не хочет задерживаться, который не хочет ничего портить.

– Спасибо, – пробормотал он, натягивая штаны.

Спасибо. Слово, которое нужно говорить после ужина, а не после того, как был внутри тебя дважды, а потом заснул, как ребёнок.

Она подошла к окну, отодвинула жалюзи. Свет полоснул по полу. Его куртка валялась у порога. Вчера она с него её стягивала, целовала плечи, прижималась к коже. Сегодня она просто вещь. Впрочем, как и он.

Он подошёл к двери и, молча, натянул кроссовки.

– Было классно, – сказал он.

Алёна медленно обернулась. Его глаза не встречались с её.

– Удачи, – ответила она, хрипло, но не грубо.

Дверь закрылась без хлопка. Просто прозвучал щелчок, за которым последовала тишина. Та самая, которую она ненавидела.

Она вернулась на кровать. Села. Обняла колени. Алёна смотрела на чашку, к которой прикасались его губы, на простыни, пахнущие сексом, на пустую себя изнутри.

«Ты знала. Опять знала. И всё равно – пошла».

Удовлетворенная предательница внутри молчала, ей было плевать на утро, а Алёне нет.

Она встала, бросила простыни в стирку. Алёна включила душ, и смотрела в зеркало, пока вода стекала по её спине. В отражении она видела ту же, что всегда красивую, одинокую, взрослую, дурную.

Она провела пальцами по шее, по ключицам, по груди.

И прошептала:

– Ты, как всегда, довольна, а я как всегда, одна.

На кухне было тихо. Часы тикали неуверенно, будто стыдясь своей предсказуемости. Холодный кофе стоял в чашке, уже ставший символом её утра. Алёна сидела за столом, всё ещё в халате, с мокрыми от душа волосами и без капли макияжа. Перед ней лежал блокнот. Тот самый. С надписью: «Декабрь. Планы. Не трахаться».

Она взяла ручку. Подписала снизу: «Добавить: не верить своим гормонам».

Алёна встала, потянулась, подошла к окну. На улице шёл первый снег. Мокрый, тяжёлый, бессмысленный. Он был такой же, как её утренние мысли. Снег ложился на ветви, таял. Точно как мужчины в её жизни появлялись, входили в неё, исчезали, не оставляя следов, кроме мокрых пятен.

Она вспомнила Артёма. Вчерашний жар, тяжесть его тела, глаза, которые не искали её утром. Всё это было снова. Цикличность. Замкнутость. Предсказуемость, от которой ей хотелось выть, или хотя бы напиться.

Но она не выла и не пила. Она просто стояла у окна и шептала самой себе:

– Больше. Никогда. Ни одного.

Три слова прозвучали как заклинание, как приговор, как заведомая ложь.

Она произнесла их снова. Уже громче.

– Больше. Никогда. Ни одного. Ни взгляда, ни прикосновения, ни намёка. Я больше не верю. Я не откроюсь. Я не повторю. Я не позволю. Я не…

Она замолчала, потому что знала это не так. Ни одна часть её тела не верила в эти слова. Даже губы, которые их произносили, дрожали от сомнения. Она была не в силах оборвать этот цикл. Потому что не тело предавало её, она сама предавала себя. Каждый раз, когда она позволяла желанию быть выше здравого смысла.

Она села обратно за стол. Взяла блокнот. И написала: «Больше никогда… пока не встречу следующего».

На этом месте она поставила точку. Большую. Чёрную. Как чёрную дыру, в которую втягивалась вся её воля.

Зазвонил телефон. Она вздрогнула. Номер был неизвестный.

На экране: +7 (9) – и дальше только цифры.

Сердце пропустило удар. Надежда та подлая, та, что выживает даже под бетонной плитой, подняла голову: «А вдруг это он?».

Она нажала «сбросить», и тут же пожалела, но почувствовала облегчение.

– Всё, – произнесла она. – Всё.

Она встала, подошла к зеркалу, посмотрела себе в глаза.

– Ты больше не предашь. Слышишь?

Зеркало молчало, а предательница внутри…усмехнулась.