– Что тут у вас происходит? Зачем меня сюда отправили? Вы кто вообще?

Человек в кожаном кресле во главе длинного стола, занимавшего почти всю комнату, приподнялся, словно на опаре из ярости и негодования, но тут же опустился обратно в кресло, осклабился и, как показалось Климову, со злорадством сказал:

– Ну, что ж, Климов, вы сами не оставили себе шансов – в курьеры. Все необходимое получите в расположении.

Климов стоял на месте и не двигался, не понимая до конца, что происходит.

– Можете идти.

– Куда? – спросил Климов.

Но человек за столом больше его не видел. Он стал перебирать бумаги, что-то записывать, пыхтеть и чесать затылок. Климов смотрел на его шебуршение, собираясь с духом, чтобы проверить одно свое предположение.

– По какому адресу находится это здание? – решился Климов.

– Что? Что вы сказали?

Человек за столом тут же позабыл про бумаги, и теперь на его лице читалось недоумение одновременно с испугом.

– Ничего, – ответил Климов, развернулся и вышел из кабинета.

Как только Климов появился в холле, охранник тут же подскочил к нему и аккуратно отвел его к своему столу. Климов собрался было возразить, но охранник сказал только: «Тихо», – и показал пальцем на военного, расхаживающего перед строем сотрудников Пирамиды. Климов глянул на шеврон и решил, что это, скорее всего, тот самый военный, с которым он столкнулся в лифте. Тот тоже посмотрел на Климова и, словно в ответ на его мысли, подмигнул. Из-за того, что лицо военного было спрятано под балаклавой, подмигивание это больше смахивало на прищур целящегося снайпера. Климов невольно поежился.

– Война – это не наказание, не обязанность, война – это право, но в то же время привилегия, – продолжил военный прерванную появлением Климова речь. – Ваше право доказать, что вы хоть на что-нибудь годитесь. Привилегия, потому что нет никакой гарантии, что вам позволят отправиться на войну. Вы должны доказать, убедительно доказать вашу надежность, способность нести ответственность. Каждому, кто отправится на фронт, я гарантирую после окончания контракта следующее: обратное встраивание в систему, восстановление на прежнем месте работы со страховкой от увольнения в течение пяти лет, денежное вознаграждение, льготное кредитование и десятипроцентную компенсацию протезирования в случае ампутации конечностей, включая травматическую ампутацию. Но главное не это, главное – это возможность доказать, что вы – мужчины, что вы – воины, что вы не просто так, а для чего-то.

Говорил военный четко, акцентируя каждое слово, будто забивал гвозди.

– После окончания контракта, вы не только станете кем-то, вы заслужите уважение и возможность быть. Я все сказал. У вас пять минут на размышления, после вы должны подойти к посту охраны и расписаться в журнале. Пока не истечет пять минут, вы можете принять любое решение, можете повернуться и уйти, но, когда оставите подпись – обратного пути уже не будет. Останется только три варианта: вернуться с фронта героем, погибнуть с честью в бою и быть расстрелянным за трусость, покрыв себя позором. Время пошло.

Военный подошел к посту охраны, достал из-за пазухи скрученную в трубу тетрадь, шариковую ручку и положил на стол.

Климов кожей чувствовал опасность, исходящую от этого человека. От него веяло неизбежностью и смертью, словно он сам был войной и смертью: порождением и воплощением, самой сутью, причиной и следствием. Казалось, этот человек не принадлежит этому зданию и этому миру, чем бы ни было то и другое – он совсем из другой реальности, отрицающей саму суть человеческого существования. Но больше Климова удивляло и пугало другое – этот человек был настолько убедителен, что невозможно было поставить под сомнения его слова и доводы. Будто за ним есть что-то еще, кроме силы и мандата на принуждение, словно он подключен к источнику безусловной правды, той правды, которую невозможно объяснить, которая нелогична и абсурдна, античеловечна и жестока, но только до тех пор, пока о ней думаешь, а не чувствуешь. Но стоит только почувствовать, и не останется ничего, кроме фатальной уверенности в том, что отстоять эту правду можно только через кровь, смерть и страх. И казалось, что все, кто в строю, чувствуют эту правду сейчас, как и Климов ее почувствовал и осознал. Это было сродни тому ощущению несправедливости по отношению к нему, в котором Климов варился и ничего не мог с этим поделать. Впервые оно появилось, когда охрана не пропустила его через турникеты, когда получил дубинкой по голове. И с тех пор все, что происходило с Климовым, казалось ему несправедливым. Будто он заслуживал чего-то большего, словно существует он для того, чтобы идти совсем другими путями. Климов не мог сказать, как это, когда справедливо, как и не мог объяснить, что это вообще такое, справедливость, но он чувствовал ее, и потому до сих пор не смирился со своим положением. Проблема Климова была только в том, что чем больше времени он проводил в этом здании, тем тяжелее было вытаскивать из себя это чувство несправедливости и тем более непросто теперь, когда есть больница, где он может укрыться.

Климов смотрел, как сотрудники Пирамиды один за другим расписываются в журнале, пытался заглянуть им в глаза, чтобы разглядеть – действительно чувствуют они то, что чувствует сейчас Климов, или он ошибся, но видел только козырьки кепок и странные блуждающие улыбки. Они расписывались и выстраивались в шеренги теперь у противоположной стены.

– В лифт по десять человек, первые десять – шагом марш! – прогрохотал военный.

Он дождался, когда последние добровольцы войдут в лифт и двери в кабину закроются.

Холл опустел, никого, кроме военного, Климова и охранника, не осталось. Военный подошел к Климову, долго вглядывался тому в глаза, словно ответ на его незаданный вопрос лежит на самом их дне, и спросил:

– Визитка осталась или новую дать?

– Осталась, – Климов достал из кармана визитку.

– Хорошо, – ответил военный и вдавил кнопку вызова лифта.

Климов стоял у него за спиной и думал о Сафарове. Он никак не мог взять в толк, откуда в глазах Сафарова было столько обреченности, если он сам – добровольно отправился туда, куда отправился. Как понял Климов, никто этих людей не заставлял, более того, их решимость невозможно было не почувствовать. От слов ли это военного, или оттого, что решимость эта в них всегда была – нужно было только разбудить ее, что и сделал военный.

Но кое-что в этой решимости пугало Климова. Ему казалось, что все они, кроме Сафарова с этой его обреченностью, уходят навсегда, словно ни для кого из них нет обратного пути, но Сафаров – с ним Климов еще обязательно встретится, будто у Сафарова есть обратный билет в отличие от остальных, и билет этот ему выдали страх и все та же обреченность.

Двери открылись, военный шагнул в лифт, и Климов, все еще погруженный в мысли, не давая себе отчета, вошел в кабину.

Военный не сказал ни слова и даже не взглянул на Климова. Он нажал кнопку первого этажа и скрестил руки на груди, словно загодя защищался от того, что ждет его там.

На первом этаже военного, а вместе с ним и Климова, снова ждал строй в две шеренги вдоль торговых точек с быстрой едой. Лицом к строю через каждые десять шагов выставлен охранник в полной экипировке и с дубинкой в руках. Климов поежился при взгляде на дубинки и машинально потер лоб. Военный пошел вдоль строя и остановился на середине. Климов уселся за один из столов в зоне отдыха. В отличие от пятидесятого этажа, где, казалось, даже воздух был пропитан решимостью, здесь витало совсем другое – страх. Но не такой страх, какой увидел Климов в Сафарове, совсем другой природы страх – ощущение было такое, что из-за этого страха воздух скис, и если махнуть, на руках останется липкий налет. Видно было, что не будь здесь охраны с дубинками сейчас, четкий строй тут же превратится в визгливую толпу рвущуюся к лифту чтобы поскорее убраться отсюда. Тех, в холле пятидесятого этажа, удерживать угрозой получить дубинкой по лбу не было необходимости, здесь, как подумал Климов, не мешало бы увеличить количество охраны вдвое.

Публика в строю оказалась разношерстной. Исключительно мужчины, одеты – кто во что горазд, разных лет, и как предположил Климов – совершенно из разных социальных слоев. У большинства на лицах отчаянье, у некоторых ужас, но были и такие, кто вроде как насмехался над происходящим, словно все это их точно не касается, и они не то чтобы оказались здесь случайно, но только по нелепой необходимости и с нетерпением ждут, когда все закончится и можно будет уже отправиться по своим делам. Над строем из-за шепота тех, кто боялся, из-за гомона тех, кого все это не касается, бормотания тех, кто не понимал, что происходит, и робкого возмущения тех, кто был в ужасе, – жужжало, сопело и пыхтело, словно над строем носилась неведомая сущность, озвучивающая общее настроение.

Военный стоял перед ними молча. Климов решил, что он собирается с мыслями и сейчас выдаст такую же или наподобие речь, как перед добровольцами, но тот только внимательно всматривался в лица, не двигаясь с места. Наконец он поднял руку, и неведомая сущность над строем тут же замолкла. Стало так тихо, что Климову показалось, будто он слышит биение сердец.

Военный снова пошел вдоль строя, но теперь время от времени подходил вплотную и выводил кого-нибудь вперед. Климов решил сначала, что наугад, но вскоре понял, что есть какая-то одному военному известная система.

Тех, кого он вывел, стояли между охранниками лицом к строю, и Климов заметил, что состояние многих было похоже на то, что было у Сафарова, – необъяснимое желание помогать своему палачу с той только разницей, что эти совсем выглядели беспомощными, растерянными и жалкими. Когда военный закончил свой обход, перед строем стояло человек пятьдесят, и по сравнению с теми, кто остался в строю, их было ничтожно мало. Над строем снова зажужжало и засопело, но теперь в этой разноголосице можно было услышать радостный, хоть и нервный смех. Строй будто выдохнул накопившееся напряжение.

– Приветствую, воины, вам выпала честь обрести бессмертие, пускай звучит пафосно, но быть воином – жить вечно! – гаркнул военный.

Один из будущих воинов качнулся и рухнул на пол без сознания и словно дал команду остальным. Тут же другой упал на колени и взмолился:

– Я не могу! Прошу! Я не хочу!

Он пополз на коленях к ногам военного, но один из охранников встал перед ним и слегка приложился дубинкой к плечу.

Другой, с богатой кудрявой, но неухоженной шевелюрой, в красной футболке с принтом – «по умолчанию свободен», закрыл лицо руками и беззвучно зарыдал, вздрагивая всем телом. Кто-то сел на пол и обхватил голову руками в полном отчаянии, кто-то куда-то срочно дозванивался, кто-то уже говорил по телефону, и Климов слышал, как тот то ли прощается, то ли умоляет забрать его отсюда. Все пребывали в таком состоянии, будто сейчас истекают их последние минуты жизни, и только один человек стоял спокойно, смотрел на военного с презрением и будто ждал, когда поутихнут стоны, плач и вздохи, чтобы высказаться. И дождался.

– Как ваша фамилия, военный? – спросил он с вызовом.

Голос его был настолько тверд и повелителен, что остальные как по команде уставились на наглеца с невесть откуда взявшейся надеждой, словно он этим вопросом только что продлил их жизни еще на несколько часов.

Военный никак не отреагировал на вопрос, и тогда смельчак шагнул вперед. Климов ожидал услышать что-то громогласное, после чего польется такая речь, от которой и военный, и охрана придут если не в восторг, так в трепет, но тот разразился каким-то истеричным писком:

– Вы не имеете права! У меня было все предусмотрено! Позвоните, я дам вам номер, там скажут, кто я такой! Как ваша фамилия? Я сообщу!

Военный подошел к нему вплотную. Казалось, он смотрел писклявому в глаза целую вечность. Затем протянул руку охраннику, тот вложил в нее дубинку.

Удар был страшный. Казалось, военный вынес дубинкой писклявому весь коленный сустав разом. Тот повалился на пол, и военный успокоил его дубинкой по голове прежде, чем тот успел заорать. Надежда в глазах остальных тут же потухла, но, к удивлению Климова, все они перестали рыдать, причитать и суетиться. Словно лишившись надежды, обнаружили в себе какую-то силу, о существовании которой и не догадывались.

Военный приказал всем выстроиться в колонну по трое, выделил четверых для писклявого. Того взяли за руки и ноги, военный скомандовал: «К лифту!», и вся процессия отправилась к той лифтовой шахте, что вела вниз, и которую Климов уже видел, когда впервые столкнулся с военным.