Когда берешь в руки книгу Герберта Уэллса «Россия во мгле», невольно чувствуешь дыхание первой половины XX века — эпохи великих потрясений и искренних заблуждений. Уэллс, знаменитый фантаст и гуманист, оказался свидетелем событий, происходивших в молодой советской стране и попытался понять, что происходит за занавесом революции.
Его впечатления, собранные в 1920 году после поездки в Москву и личной встречи с Лениным, представляют собой не просто путевые заметки, а эмоциональный документ эпохи. Читаешь и видишь не только Россию «во мгле», но и самого автора, ослепленного вспышками новой веры в грядущее.
Главное достоинство этой книги — ощущение присутствия. Уэллс смотрит на Россию не как на абстрактный политический эксперимент, а как на живую страну, где миллионы людей пытаются выжить среди хаоса и разрухи.
Его наблюдения честны. Он не скрывает шока от бедности, хаоса, разрушенной экономики, но пытается разглядеть в этом всем надежду на лучшее будущее. Эта попытка — искренняя, и в ней чувствуется его гуманистическая вера в разум и прогресс, которой он привык мерить мир.
Однако именно в этой искренности кроется и его наивность. Уэллс приехал в Россию с уже готовым набором ожиданий — как человек Запада, уставший от капиталистического цинизма и верящий в возможность социального обновления.
Его симпатия к большевикам не родилась на пустом месте. Она была следствием усталости от циничного прагматизма западных политиков и капиталистов. В книге поражает, с какой легкостью вроде бы такой умный и проницательный человек как Уэллс принимает официальные объяснения за истину, а лозунги — за реальность.
Он почти не замечает страха, репрессий, насилия. Для него всё это — издержки великого эксперимента. Восхищение Лениным как «человеком исключительного ума и добросовестности» превращается в идолопоклонство, а критика старого мира — в оправдание любой жестокости, если она служит «высшей цели».
«Большевистское правительство — самое смелое и в то же время самое неопытное из всех правительств мира. В некоторых отношениях оно поразительно неумело и во многих вопросах совершенно несведуще. Оно исполнено нелепых подозрений насчет дьявольских хитростей "капитализма" и незримых интриг реакции; временами оно начинает испытывать страх и совершает жестокости. Но по существу своему оно честно. В наше время это самое бесхитростное правительство в мире».
Уэллс буквально во всём оправдывает большевиков. Для него они — не партия, пришедшая к власти через насилие, а группа энтузиастов, пытающихся построить «новый мир» на обломках старого. Он с готовностью принимает их версию истории, где все беды — наследие царизма и мировой войны, а разрушение экономики, голод и нищета — неизбежная расплата за вековое угнетение.
Он оправдывает красный террор как неизбежность и говорит, что он ни в какое сравнение не идет с террором белых. Деникина, Колчака и Врангеля он характеризует, что это «просто бандиты», которые ничего не могут предложить стране и народу. А красные у него — честные и идейные люди, прибегающие к жестокости только в случае крайней необходимости.
«Коммунисты же, что бы о них ни говорили, — это люди идеи, и можно не сомневаться, что они будут за свои идеи бороться. Сегодня коммунисты морально стоят выше всех своих противников... Ценой многочисленных расстрелов они восстановили порядок в больших городах... Это была примитивная, кровавая, но эффективная мера... За отдельными исключениями, расстрелы ЧК вызывались определенными причинами и преследовали определенные цели, и это кровопролитие не имело ничего общего с бессмысленной резней деникинского режима...»
Это удивительное интеллектуальное слепое пятно! Писатель, славившийся способностью видеть будущее, здесь отказывается смотреть в лицо настоящему. Его рациональный ум уступает место вере, и он находит оправдание всему, что совершает новая власть, если это кажется шагом к построению справедливого общества.
Особенно болезненно читать его рассуждения о русском народе, прежде всего о крестьянстве. В этих страницах исчезает весь уэллсовский гуманизм. Писатель, так много рассуждающий о братстве и справедливости, вдруг смотрит на русских крестьян как на «темную массу», неспособную к разумному действию. Он почти презирает их — за невежество, за медлительность, за то, что они не вписываются в его рациональную модель прогресса. А еще за то, что они не хотят делиться хлебом и другими продуктами с горожанами!
«У крестьян сытый вид, и я сомневаюсь, чтобы им жилось много хуже, чем в 1914 году».
И это он говорит в то время, когда люди голодали — и в деревнях тоже!
А вот это высказывание вообще граничит с оскорблением:
«Огромная масса населения России — крестьяне, неграмотные, жадные и политически пассивные. Они суеверны, постоянно крестятся и прикладываются к иконам — особенно это заметно в Москве, — но они далеки от истинной религии... Православный священник совершенно не похож на католического священника Западной Европы; он сам — типичный мужик, грязный и неграмотный, не имеющий никакого влияния на совесть и волю своей паствы. Ни у крестьян, ни у духовенства нет никакого творческого начала. Что касается остальных русских, как в самой стране, так и за ее пределами, — это пестрая смесь более или менее культурных людей, не связанных ни общими политическими идеями, ни общими стремлениями. Они способны только на пустые споры и беспочвенные авантюры».
И если интеллигенция у него вызывает сочувствие, то народ — раздражение. Это взгляд не наблюдателя, а судьи, и суд его безапелляционен. Такой подход удивительно перекликается с большевистским презрением к «старой» России, что невольно ставит Уэллса в один ряд с теми, чьи методы он должен был бы осуждать.
И всё же в книге есть страницы, где Уэллс снова становится самим собой — внимательным, искренне интересующимся человеком. Самое светлое место для меня — его встреча с русскими учеными, людьми, которые, несмотря на голод и холод, продолжали работать, хранить лаборатории и университеты, спасать остатки науки. В этих эпизодах исчезает вся идеологическая риторика и он говорит об ученых с подлинным уважением и теплом.
«Одним из самых необычных моих впечатлений в России была встреча в Доме ученых с некоторыми крупнейшими представителями русской науки, изнуренными заботой и лишениями... Они задали мне великое множество вопросов о последних достижениях науки за пределами России, и мне стало стыдно за свое ужасающее невежество в этих делах... Наша блокада отрезала русских ученых от иностранной научной литературы. У них нет новой аппаратуры, не хватает писчей бумаги, лаборатории не отапливаются. Удивительно, что они вообще что-то делают. И все же они успешно работают... Дух науки — поистине изумительный дух. Если этой зимой Петроград погибнет от голода, погибнут и члены Дома ученых.. однако они почти не заговаривали со мной о возможности посылки им продовольствия... Все они страстно желают получить научную литературу; знания им дороже хлеба. Надеюсь, что смогу оказаться полезным в этом деле».
Позже, вернувшись домой, Уэллс действительно отправил им книги и научные издания. В этом поступке больше человечности, чем во всех его рассуждениях о социальной эволюции и марксизме. Там, где он видит не систему, а людей, он снова точен и велик.
«Россия во мгле» — книга, в которой удивительным образом соседствуют проницательность и ослепление. В ней чувствуется редкая сила наблюдения, энергия интеллекта, но рядом с ними — идеологическая доверчивость, свойственная многим западным мыслителям того времени.
Мне понравилась эта книга как свидетельство времени. Уэллс действительно пытался понять Россию, не оставаясь равнодушным. Его ошибки — искренние, его вера — трогательна, а его заблуждения — показательны. Это не исторический источник в строгом смысле, а документ человеческой веры в возможность справедливого мира. Возможно, именно поэтому книга по-прежнему читается живо и остро, несмотря на все ее идеологические и исторические заблуждения.