Участник

Смирнов подобрался к деревне достаточно близко и принялся следить за происходящим, слившись со стволом старого ветвистого дуба. Его начали одолевать сомнения.

«Наверное, всё это симуляция от координаторов. Моя проверка на вшивость. Ну не мог же я так просто взять и выйти в XIII век, превратившись из наблюдателя в участника событий?»

В институте он много раз слышал о различных испытаниях для историков-наблюдателей: о неисправности капсулы, простудных заболеваниях, симуляции ЧП. Но там это было лишь разговорами в курилке и никогда реально не подтверждалось.

«А раз симуляция — то пошли они куда подальше. Всё равно я всё уже завалил. Отыграю красиво», — сердито решил Смирнов.

Он шёпотом, через аудиоконнектор в маске, активировал дроны:

— Внимание всем патрулям. Переходим в режим камикадзе и по моей команде атакуем следующие цели. Патруль «Дельта-1», цель «Ритуальное строение рядом с жертвенным комплексом», команда «Чёрная роза». Патруль «Дельта-2», цель «Дом старосты», команда «Эмблема печали». Патрули «Дельта-3» и «Дельта-4» — жертвенный комплекс, группа идолов Перкуна, Потримпо и Патолло, команда «Красная роза — эмблема любви»…

Под ликующий вой толпы Геркус Монте возвёл на помост спотыкающуюся женскую фигурку в просаленной льняной рубахе. То, что это был именно Монте, будущий лидер Второго Прусского восстания, Алексей не сомневался: никакое иное масштабное событие в этот временной интервал тут происходить не могло.

На Монте уже не было европейской одежды. Волчья шкура на плечах, рубаха из конопли, подпоясанная ремнём из сыромятной кожи. Лицо вымазано лосиной кровью.

— Смотрите, натанги! Смотрите, братья! — заорал он. — Вот что носят на груди их жёны! Злато, выжженное из наших полей, железо, вырванное из костей наших отцов!

Он рванул за крест. Цепочка натянулась — кожа на шее Алейд побелела, потом выступила кровь. Звенья порвались, и золото сверкнуло в руке Монте.

— Видите? Вот их святыня! Холодное железо, что висит на шее, как ярмо! Вот их бог — мёртвое мясо! Они кланяются мертвецу, висящему над землёй, и молят, чтоб тот простил им кровь, что они пролили!

Толпа взвыла, как стая оголодавших дворняг морозной ночью. Монте небрежно бросил крест к подножию идолов.

— Вот их милость, вот их правда! — распаляясь, вопил он. — Они сожгли наши дома, увели наших женщин и ныне просят у железа прощения!

Он властно обвёл взглядом толпу. Лицо его было перекошено от ярости.

— Мы — живые! Мы слышим гром Перкуна, чувствуем дыхание земли под ногами! Мы — кровь наших отцов, огонь наших костров! А они — гниль, стужа, камень и ложь!

Он поднял руки к небу. Голос Монте сорвался, стал тонким, распевным:

— Перкуне, услышь нас! Потримпо, прими дым наш! Патолло, пои землею мёртвых наших! Да падёт крест их бога в грязь, да поглотит земля след их веры!

Гремели барабаны, факелы сыпались искрами. Монте ревел поверх гомона, перекрывая шум:

— Мы — не рабы чужого бога! Мы — дети грома, и кровь наша горяча! Да горит наш костёр, пока жива земля, и пребудет с нами Перкун — мы свободны, пока пылает пламя!

Толпа взревела накатом. Вой, рога и барабаны сомкнулись в один сплошной гул, похожий на бурю.

Геркус развернулся к Алейд и сквозь шум произнёс с ласковым презрением:

— Видишь, госпожа? Теперь ты не под его крестом. Теперь ты под нашим небом.

Алейд не слышала его. Она смотрела стеклянными глазами перед собой. Тело бил тремор, зубы стучали. Её душа уже фактически покинула тело. В сознании вспыхивали образы детства, близких, какого-то солнечного утра в Магдебурге, когда она проснулась под пение птиц…

И вдруг мягкая сила потянула её туда — в это утро, в этот солнечный, родной мир. Она маленькая, босиком, идёт по деревянному полу, а за окном звонят колокола собора. Пахнет хлебом и молоком. Голос матери. Руки отца.

Она вдохнула — неожиданно дыхание стало ровным. Сухие губы шевельнулись:

— Sancta Maria, mater Dei… ora pro nobis…

Геркус Монте всё орал, гремел, клокотал, захлёбывался словами, упивался своей силой и любовью толпы, а она даже не повернулась к нему. Она уже уходила — туда, где снова светло, где нет боли и крика, где нет вонючего дыма и перекошенных злобой рож.

— Ладно, дядя, пора заканчивать твой предвыборный митинг, — констатировал Алексей, с раздражением увидев, как Монте сорвал с девицы крест.

Суть речи Монте была понятна: Геркус демонстративно отказывался от всего, что связывало его с Орденом и христианством.

— Гриль-вечеринки не будет! — Смирнов снял винтовку с предохранителя. — И кинцо хвалебное про тебя, Геркус Мантас, советские кинематографисты не снимут.

Алексей отделился от ствола дуба, вышел из режима невидимки. Толпа натангов в ужасе шарахнулась в стороны. Образовался живой коридор, по которому он медленно направился к помосту. Монте замолчал и одичало уставился на Смирнова… Странная чёрная фигура в невиданных кожаных доспехах и личине неотвратимо приближалась к вождю Второго Прусского восстания, имея, вероятно, самые недобрые планы. Барабан стих, завывания и крики скомкано оборвались. Вайделот, собравшийся привязать Алейд к столбу, предусмотрительно ретировался.

«Немецкие фокусы? Рыцарь? Ангел? Демон? Веньяс? Патолло? Я прогневал бога, когда сорвал крест с этой дуры?» — мысли Монте метались в голове, как испуганные мыши в кадушке.

— Взять его! — завопил Диован, вождь бартийцев, присутствующий на жертвоприношении в качестве важного гостя.

К Алексею уже двинулись неуверенные энтузиасты с топорами, но Смирнов поднял винтовку и пустил длинную очередь в воздух. Трассеры фосфорическим зелёным пунктиром прочертили ночное небо.

Толпа в ужасе заорала, натанги заметались, женщины, вайделоты и часть воинов упали на колени и принялись молиться Перкуну.

Алексей остановился напротив Монте и немки. Он впервые видел реального исторического персонажа лицом к лицу. Злой, хитрый лик, но при этом смазливый, в нём была какая-то болезненность — как у волка, потерявшего лапу в капкане.

Смирнов поднял крест с земли и спрятал в подсумок.

Лицо немки не выражало ничего. Глаза были пусты, губы едва заметно шевелились. Вся чёрная, вонючая от жира и золы, она дрожала в ознобе.

«Она совсем плоха… Как бы психика у неё не нарушилась после таких приключений…»

Алексей взял немку за запястье и потянул к себе. Девушка покорно сделала несколько шагов.

Однако Монте уже понял, что перед ним не бог и не дух, а человек в доспехах. Он выхватил нож и ударил Алексея в живот. Это было смело, но бесполезно: холодное оружие не могло пробить экзокостюм.

Смирнов с оттягом и нескрываемым удовольствием треснул Монте кулаком промеж глаз — так, что тот свалился с помоста вниз, в грязную натоптанную жижу.

Алексей быстро подхватил девицу на руки и понёсся прочь, сквозь толпу, ревевшую и бесновавшуюся в религиозном ужасе.

Уже на краю поляны Алексей, с одышкой, произнёс:

— Чёрная роза — эмблема печали. Красная роза — эмблема любви.

За спиной раздался свист, и серия взрывов сотрясла землю под ногами — это дроны пошли в свою последнюю атаку, сокрушая намеченные цели. Жертвенный комплекс вспыхнул, идолы разлетелись в щепки, несколько хижин загорелись…

Натанги метались среди огненного хаоса, не зная, что делать. Многие воины в панике бросали оружие. Вайделоты и вожди племён вскакивали на коней и мчали прочь. Мёртвые тела, посечённые осколками, валялись на земле — о них спотыкались метущиеся в ужасе живые…

Алексей со своей ношей уже углубился в лес. Опасаясь преследования, он петлял, стараясь двигаться через болото, не зная, что никто даже и не думал его преследовать.

Только один человек, стараясь не отставать, следовал за ними.