Участник

Смирнов подобрался к деревне достаточно близко и принялся следить за происходящим, слившись со стволом старого ветвистого дуба. Его начали одолевать сомнения.

«Наверное, всё это симуляция от координаторов. Моя проверка на вшивость. Ну не мог же я так просто взять и выйти в XIII век, превратившись из наблюдателя в участника событий?»

В институте он много раз слышал о различных испытаниях для историков-наблюдателей: о неисправности капсулы, простудных заболеваниях, симуляции ЧП. Но там это было лишь разговорами в курилке и никогда реально не подтверждалось.

«А раз симуляция — то пошли они куда подальше. Всё равно я всё уже завалил. Отыграю красиво», — сердито решил Смирнов.

Он шёпотом, через аудиоконнектор в маске, активировал дроны:

— Внимание всем патрулям. Переходим в режим камикадзе и по моей команде атакуем следующие цели. Патруль «Дельта-1», цель «Ритуальное строение рядом с жертвенным комплексом», команда «Чёрная роза». Патруль «Дельта-2», цель «Дом старосты», команда «Эмблема печали». Патрули «Дельта-3» и «Дельта-4» — жертвенный комплекс, группа идолов Перкуна, Потримпо и Патолло, команда «Красная роза — эмблема любви»…

Под ликующий вой толпы Геркус Монте возвёл на помост спотыкающуюся женскую фигурку в просаленной льняной рубахе. То, что это был именно Монте, будущий лидер Второго Прусского восстания, Алексей не сомневался: никакое иное масштабное событие в этот временной интервал тут происходить не могло.

На Монте уже не было европейской одежды. Волчья шкура на плечах, рубаха из конопли, подпоясанная ремнём из сыромятной кожи. Лицо вымазано лосиной кровью.

— Смотрите, натанги! Смотрите, братья! — заорал он. — Вот что носят на груди их жёны! Злато, выжженное из наших полей, железо, вырванное из костей наших отцов!

Он рванул за крест. Цепочка натянулась — кожа на шее Алейд побелела, потом выступила кровь. Звенья порвались, и золото сверкнуло в руке Монте.

— Видите? Вот их святыня! Холодное железо, что висит на шее, как ярмо! Вот их бог — мёртвое мясо! Они кланяются мертвецу, висящему над землёй, и молят, чтоб тот простил им кровь, что они пролили!

Толпа взвыла, как стая оголодавших дворняг морозной ночью. Монте небрежно бросил крест к подножию идолов.

— Вот их милость, вот их правда! — распаляясь, вопил он. — Они сожгли наши дома, увели наших женщин и ныне просят у железа прощения!

Он властно обвёл взглядом толпу. Лицо его было перекошено от ярости.

— Мы — живые! Мы слышим гром Перкуна, чувствуем дыхание земли под ногами! Мы — кровь наших отцов, огонь наших костров! А они — гниль, стужа, камень и ложь!

Он поднял руки к небу. Голос Монте сорвался, стал тонким, распевным:

— Перкуне, услышь нас! Потримпо, прими дым наш! Патолло, пои землею мёртвых наших! Да падёт крест их бога в грязь, да поглотит земля след их веры!

Гремели барабаны, факелы сыпались искрами. Монте ревел поверх гомона, перекрывая шум:

— Мы — не рабы чужого бога! Мы — дети грома, и кровь наша горяча! Да горит наш костёр, пока жива земля, и пребудет с нами Перкун — мы свободны, пока пылает пламя!

Толпа взревела накатом. Вой, рога и барабаны сомкнулись в один сплошной гул, похожий на бурю.

Геркус развернулся к Алейд и сквозь шум произнёс с ласковым презрением:

— Видишь, госпожа? Теперь ты не под его крестом. Теперь ты под нашим небом.

Алейд не слышала его. Она смотрела стеклянными глазами перед собой. Тело бил тремор, зубы стучали. Её душа уже фактически покинула тело. В сознании вспыхивали образы детства, близких, какого-то солнечного утра в Магдебурге, когда она проснулась под пение птиц…

И вдруг мягкая сила потянула её туда — в это утро, в этот солнечный, родной мир. Она маленькая, босиком, идёт по деревянному полу, а за окном звонят колокола собора. Пахнет хлебом и молоком. Голос матери. Руки отца.

Она вдохнула — неожиданно дыхание стало ровным. Сухие губы шевельнулись:

— Sancta Maria, mater Dei… ora pro nobis…

Геркус Монте всё орал, гремел, клокотал, захлёбывался словами, упивался своей силой и любовью толпы, а она даже не повернулась к нему. Она уже уходила — туда, где снова светло, где нет боли и крика, где нет вонючего дыма и перекошенных злобой рож.

— Ладно, дядя, пора заканчивать твой предвыборный митинг, — констатировал Алексей, с раздражением увидев, как Монте сорвал с девицы крест.

Суть речи Монте была понятна: Геркус демонстративно отказывался от всего, что связывало его с Орденом и христианством.

— Гриль-вечеринки не будет! — Смирнов снял винтовку с предохранителя. — И кинцо хвалебное про тебя, Геркус Мантас, советские кинематографисты не снимут.

Алексей отделился от ствола дуба, вышел из режима невидимки. Толпа натангов в ужасе шарахнулась в стороны. Образовался живой коридор, по которому он медленно направился к помосту. Монте замолчал и одичало уставился на Смирнова… Странная чёрная фигура в невиданных кожаных доспехах и личине неотвратимо приближалась к вождю Второго Прусского восстания, имея, вероятно, самые недобрые планы. Барабан стих, завывания и крики скомкано оборвались. Вайделот, собравшийся привязать Алейд к столбу, предусмотрительно ретировался.

«Немецкие фокусы? Рыцарь? Ангел? Демон? Веньяс? Патолло? Я прогневал бога, когда сорвал крест с этой дуры?» — мысли Монте метались в голове, как испуганные мыши в кадушке.

— Взять его! — завопил Диован, вождь бартийцев, присутствующий на жертвоприношении в качестве важного гостя.

К Алексею уже двинулись неуверенные энтузиасты с топорами, но Смирнов поднял винтовку и пустил длинную очередь в воздух. Трассеры фосфорическим зелёным пунктиром прочертили ночное небо.

Толпа в ужасе заорала, натанги заметались, женщины, вайделоты и часть воинов упали на колени и принялись молиться Перкуну.

Алексей остановился напротив Монте и немки. Он впервые видел реального исторического персонажа лицом к лицу. Злой, хитрый лик, но при этом смазливый, в нём была какая-то болезненность — как у волка, потерявшего лапу в капкане.

Смирнов поднял крест с земли и спрятал в подсумок.

Лицо немки не выражало ничего. Глаза были пусты, губы едва заметно шевелились. Вся чёрная, вонючая от жира и золы, она дрожала в ознобе.

«Она совсем плоха… Как бы психика у неё не нарушилась после таких приключений…»

Алексей взял немку за запястье и потянул к себе. Девушка покорно сделала несколько шагов.

Однако Монте уже понял, что перед ним не бог и не дух, а человек в доспехах. Он выхватил нож и ударил Алексея в живот. Это было смело, но бесполезно: холодное оружие не могло пробить экзокостюм.

Смирнов с оттягом и нескрываемым удовольствием треснул Монте кулаком промеж глаз — так, что тот свалился с помоста вниз, в грязную натоптанную жижу.

Алексей быстро подхватил девицу на руки и понёсся прочь, сквозь толпу, ревевшую и бесновавшуюся в религиозном ужасе.

Уже на краю поляны Алексей, с одышкой, произнёс:

— Чёрная роза — эмблема печали. Красная роза — эмблема любви.

За спиной раздался свист, и серия взрывов сотрясла землю под ногами — это дроны пошли в свою последнюю атаку, сокрушая намеченные цели. Жертвенный комплекс вспыхнул, идолы разлетелись в щепки, несколько хижин загорелись…

Натанги метались среди огненного хаоса, не зная, что делать. Многие воины в панике бросали оружие. Вайделоты и вожди племён вскакивали на коней и мчали прочь. Мёртвые тела, посечённые осколками, валялись на земле — о них спотыкались метущиеся в ужасе живые…

Алексей со своей ношей уже углубился в лес. Опасаясь преследования, он петлял, стараясь двигаться через болото, не зная, что никто даже и не думал его преследовать.

Только один человек, стараясь не отставать, следовал за ними.

Реанимация

И снова болото. И снова темнота, вязкая илистая жижа, треск бурелома. Встроенный в маску навигатор выводит меня к базе… Точнее к месту, где ещё несколько часов назад была база.

— Всё, господа учёный совет, координаторы, выводите меня из симуляции. Всё завалил! Раскаиваюсь! — иронизирую я в микрофон шутливым тоном, держа немку на руках.

Но канал молчит. Связи нет. Нет даже помех в эфире, какие обычно бывают в случае неисправности.

— Что за чертовщина? Эй… Алё?

Аккуратно кладу девицу на сухое место и стягиваю с лица шлем-маску. Ветерок доносит до ноздрей запах гари и дыма полыхающей деревни натангов. Запах этот причудливо смешивается с ароматами прелой осенней травы и тухлой воды.

Небо проясняется. Луна выглядывает из-за облаков, наполняет лесное болото сонным неясным светом.

Впадаю в ступор. Базы больше нет! Это реальность! Реальность, а не симуляция! Наконец осознаю серьёзность и непредсказуемость случившегося. Что я натворил?! Что делать? Как быть?

Спасённая кашляет, на её посиневших губах проступает пена.

— Етицкая сила… Прости! Я сейчас! — спохватываюсь я.

Быстро извлекаю из рюкзака самонадувающийся термоизоляционный коврик. Укладываю на него немку. Укутываю аварийным термоодеялом, тут же начинающим согревать её вшитыми тепловыми элементами. Зажигаю светодиодный фонарь, осветив место мягким оранжевым светом.

Страх, охвативший меня, потихоньку отпускает, вытесняемый активным действием.

Вынимаю десантный нож, осторожно срезаю с её шеи верёвку и брезгливо отшвыриваю пучок душицы.

На шее девушки кровавой полоской темнеет длинная ссадина — Монте постарался, когда срывал с неё крест.

Смачиваю салфетку антисептиком, аккуратно протираю кожу, затем обрабатываю рану от цепочки.

Достаю ещё одну салфетку и пытаюсь стереть жир хотя бы с лица немки. Получается неважно: липкий и холодный слой мази почти не поддаётся. Спасённая так и остаётся похожа на молодую болотную шишимору.

— Вот сволочи, — бормочу я, — хотели, чтобы ты вспыхнула, как факел… Даже лицо…

Нервно усмехаюсь, глядя на её застывшее выражение.

— Тебе бы душ принять с самым обычным мылом… Туалетное мыло, чёрт возьми, они ещё не изобрели. Зато жечь людей — это всегда пожалуйста.

Осматриваю её внимательнее — по-военному, без лишних эмоций.

Проверяю рёбра, живот, ключицы — всё цело, без ушибов и переломов.

— Теперь надо понять, как тебя напоить…

Тишина. Болото парит зыбким туманом. Свет фонаря бликует на влажных листьях.

И вдруг меня поражает мысль, простая и ужасная.

Я ведь другой. Во мне XXI век. В каждом вдохе, в каждой клетке — бактерии, которых здесь нет. Она, как открытая рана, и я склоняюсь над ней, дышу, касаюсь…

— Просто замечательно! Я ведь могу убить её даже тем, что нахожусь рядом! — бормочу я кисло. — В любом случае выхода у меня нет.

Замираю, чувствуя, как неприятный холод снова сжимает грудь. Девица тихо стонет, дыша сквозь сжатые зубы.

Сглатываю комок в горле.

— Потерпи, — говорю тихо. — Я всё равно попробую тебя спасти.

Потерянно сажусь рядом, глядя на холодный пятачок луны, отражающийся в чёрной болотной воде.

Базы нет. Координаторов нет.

Остались только я, она — и древнее болото, принявшее нас в своё сырое, неприютное лоно. Романтика, мать её…

Достаю аптечный контейнер, отщёлкиваю крышку.

Ампулы, упаковки медикаментов — крошечные осколки цивилизации XXI столетия.

Некоторое время смотрю на них.

Всё это для того, далёкого, стерильного, прогрессивного мира.

Только вот этого мира больше нет.

Перебираю капсулы, ампулы, пластыри. На дне контейнера нахожу мягкий седатив — несколько миллилитров раствора в мини-флаконе. Руки дрожат. Колебания. Как её организм, не знающий фармацевтической химии, отреагирует на средство? Как минимум нужно уменьшить рекомендуемую дозировку. Вся подготовка, все курсы, протоколы — всё кричит в голове: не вмешивайся в живую историю. Но рядом лежит не «живая история», а измученный человек в состоянии крайнего психического и физического истощения, и каждая минута может стоить очень дорого.

Гляжу на неё.

Кожа бледная, губы синие, дыхание рваное...

— Хуже уже не будет, — заключаю спокойно.

Открываю флакон, смешиваю несколько капель с водой, подношу к её губам. Сначала ничего — вода стекает по подбородку. Девица слабо вздрагивает, глотает, едва слышно кашляет. Её дыхание становится ровнее.

Убираю липкую прядь волос с её лица.

— Спи.

Вытягиваю ноги, прислонившись спиной к рюкзаку, отстёгиваю несколько бронепластин с экзокостюма, снимаю разгрузочный жилет. Становится легче. И тут вспоминаю... Достаю из подсумка её крестик. С интересом рассматриваю в свете фонаря.

Равноконечный, размером со спичечный коробок. На перекрестии — маленький рубин, потемневший от времени и пота. С обратной стороны виднеется надпись, процарапанная на латыни:

«Sub tuum praesidium confugimus, sancta Dei Genetrix».

(Под Твою защиту прибегаем, Святая Богородица.)

Провожу пальцем по буквам и задумываюсь, как это было для неё: символ веры, вырванный, как сердце.

Переворачиваю крест в ладони. Рубин отражает свет фонаря короткой алой искрой.

На мгновение кажется, что это не камень, а зрачок — пристальный, наблюдающий.

Срезаю ножом резинку со своей термокофты, продеваю в ушко креста и осторожно возвращаю его на шею немки.

— Вот теперь я настоящий благородный рыцарь, — смеясь над собой шепчу я. — Жаль, она не видит и не чувствует всю символичность и пафосность момента. Не стоит благодарности! Отдыхай!

Гашу фонарь. Снова откидываюсь на рюкзак и, ёжась от сырого ночного холода, закрываю глаза. Энергию в экзокостюме я решил экономить, поэтому обогрев не включаю.

Наконец-то — впервые за весь день — тишина.

Неожиданно где-то в стороне раздаётся треск ветвей. Всплеск воды, мягкий шорох. Кто-то явно пробирается сквозь заросли рогоза. Резко вскидываю винтовку, палец ложится на спусковой крючок. Сердце ухает. Адреналин бьёт в голову. Ещё чей-то шаг. Тихий, тоненький, женский плач.

Опускаю ствол на уровень пояса.

— Wer ist da? (Кто здесь?) — вспоминаю фразу, когда-то вычитанную в военном романе у Юрия Бондарева. Теперь вот пригодилось. Аж за восемь веков до того, как она будет написана. Хотя почему я спросил на немецком, сам не понимаю. Может быть, за нами следом плутала натангианка, спасавшаяся из огненного хаоса проклятой деревни?

В ответ — рыдание. Из кустов, в свете луны, выбирается женская фигура. Платье всё в грязи, волосы запутаны, руки связаны верёвкой, на лице ссадины. Она пошатывается, словно слепая.

— Schlaget mich nicht, herre, ich bitte euch!(Не бейте меня, господин, я умоляю вас.)

Её слова звучат вроде и на немецком, но напевнее, тягуче, как-то сливаясь в восприятии. Ничего похожего на грубый, лающий немецкий моего времени. Я понимаю, что это мольбы о пощаде, только по интонации. По платью и плащу узнаю вторую немку — ту, что ехала со знатной госпожой в повозке и которую усадили на лошадь. Скорее всего это служанка.

Опускаю оружие, поднимаюсь.

— Чёрт…

Перерезаю верёвку ножом. Толстые конопляные волокна неохотно поддаются лезвию. Но всё получается.

— Тихо, тихо… Всё, всё, спокойно, — говорю я по-русски, затем, поднеся палец к губам, добавляю по-немецки: — Stille! Тссс!

Немка не слышит меня.

— О, heiliger Himmel… sie lebt? (О, святое небо… она жива?)

Голос на грани рыдания. Она кидается к госпоже, опускается на колени, касается её плеча — осторожно, как будто боится, что та рассыплется от прикосновения.

— Herr, ich dacht, sie ist tot… (Господи, я думала, она мертва…)

Не понимаю всех слов, но улавливаю смысл.

Киваю и говорю медленно, стараясь произносить как можно яснее:

— Nein… nicht tot. Schlafen. (Нет… не мертва. Спит.)

Служанка всхлипывает. Смотрит на меня, затем на госпожу. Не верит своим глазам. Шепчет, больше себе, чем мне:

— Danke, Herr Christus… vielleicht ist das ein Wunder… (Спасибо тебе, Господи Христос… может, это чудо.)

Садится рядом. Дрожит. Долго не отводит взгляда от лица спящей.

Пытаюсь подобрать слова. Из памяти всплывают обрывки фраз из школьного немецкого:

— Wie heißt du? (Как тебя зовут?)

Она моргает, будто пытаясь понять, не ошибка ли это.

Показываю на себя:

— Ich heiße Alex. (Меня зовут Алекс.)

Молчу, чувствуя неловкость этой современной формы. Добавляю:

— Alex von Osten. Ich bin… Pilgrim. (Алекс фон Остен. Я — паломник.)

Она морщит лобик, но слово Pilgrim улавливает — знакомое, церковное. Представляется, с тем же напевным произношением:

— Mein Name ist Anna. (Меня зовут Анна.)

— Анна… gut. Gut. — отвечаю задумчиво.

Девушка напряжена, не знает, что ответить, потом позволяет себе вздохнуть спокойно.

— А её? Как зовут её? — спрашиваю я, перескакивая на русский, но тут же спохватываюсь.

— Wie heißt sie? — перехожу на немецкий, вспомнив советский фильм «Геркус Мантас», где жену героического, идеологически правильного Монте звали Катарина. — Name Katherina? (Как её зовут? Катарина?)

Анна падает передо мной на колени. Слова сбиваются, дыхание хрипнет: