Падение госпожи Адельхайд

Когда колонна натангов вышла из леса, уже стемнело. Алейд, спотыкаясь и хныкая, плелась рядом с рослым воином. Тот уже не тащил её за локоть — лишь поглядывал, как бы пленница не вздумала учудить какую-нибудь наивную глупость вроде попытки к бегству.

Алейд украдкой рассматривала своего конвоира. Она немного успокоилась — во всяком случае её не били, не пытали, на честь не посягали, просто вели куда-то.

Да и что ей могут сделать эти варвары? Она дитя рода Штауфенберг! За ней весь могучий Магдебург! Отец и его вассалы! Епископ… да что там епископ — сам Господь Бог.

А эти невежественные дикари? Несчастные они, оттого и злы. Не знают света веры Христовой!

Правда, её смущала стычка и убийство охраны. Но, может быть, это необходимые жертвы и какой-то мудрый план, в детали которого её не посвятили?

Вот этот дикарь, тащивший её за руку? Он ведь тоже человек. Просто его душа терзается во тьме греха. И вот тут она просто обязана ему помочь! Да! Она станет просвещать их не мечом, а крестом, как делали это великие подвижницы! А так — отмыть его, побрить, и вполне можно поселить в Магдебурге. Будет хорошим слугой!

Алейд сжала нательный крестик и обратилась к своему нечёсаному спутнику:

— Послушайте! Я вижу, вы добрый и хороший человек! Будьте милосердны ко мне, несчастной женщине, и вам отплатится! Воздайте — и вам воздастся… — голос молодой баронессы вышел не столь уверенным, каким она его себе представляла. — Внемлите истинам веры Христовой…

Натанг угрюмо посмотрел на неё. Засопел недовольно.

«Затащить бы её в кусты да поиметь…» — буднично подумал он. — «И чего галдит, своего мертвеца крестового мне тычет? Будь она моим трофеем… Да толку с неё. Выходит, только поиметь и можно, а потом головешку на бок. Шейка цыплячья, рост заячий, пальцы тонкие, хрупкие — бездельница, по всему видно. Брать рабыней в свой дом нет смысла, кормить её ещё, да и Милава не потерпит. На торге за неё не выручишь ничего… Разве что на костёр отправить во имя Потримпо. А вот сундуки при ней богатые. Это славные трофеи. Подарю колечко Милаве, браслетик Неринге — справная невеста подрастает…»

Настроение поднялось. Виргайтис заулыбался, закивал немке благодушно, потом пожал плечами.

«Вера Христова смягчает сердца людей! Вот и сейчас это видно — по его глазам, по улыбке! А если свет истины ещё и проповедуется, как надлежит, мудрыми устами, то творит чудеса!» — уверенно подумала Алейд, но тут же одёрнула себя за гордыню.

Монте, слышавший краем уха проповедь своей немецкой жены натангу, придержал коня:

— Немецкий тут знаем только мы. Ты и я. Замёрзла? Скоро согреешься! Обещаю. И не раздражай их своей болтовнёй на языке саксонских баронов… Многие здесь пострадали от их рук. Разъярятся, и тогда даже я не смогу ничего сделать.

— Но господин Генрих? Куда мы идём? — воскликнула Алейд.

Однако тот уже ускакал вперёд с мыслями:

«Саксонское уважение… Неудивительно, что мне в жёны определили эту дурочку. Она ещё глупее, чем я думал».

Из-за деревьев донёсся ритмичный бой барабанов и странные выкрики. Впереди показалась огромная поляна с очертаниями жилищ — тёмных бревенчатых срубов, покрытых соломенными крышами. Горели десятки факелов. Ночной воздух был густым от дыма, тошнотворного запаха псины и горьких трав. Испуганные, разбуженные шумом и светом, птицы носились тенями в сыром чёрном небе.

Женщины, дети, старики толпились в центре поселения, на большой площади с массивными деревянными идолами. Грубо вытесанными, блестевшими от смолы: Перкунас с молотом, Потримпос с венком колосьев и мрачный Патолс с раззявленной зубастой пастью. Между идолами вкопали столб, сколотили помост, возле которого воины складывали брёвна и хворост для жертвенного костра. Остальные жители поселения пели, выли, хлопали в ладони. Пламя факелов высвечивало лица, делая их то демонически прекрасными, то зверски уродливыми.

Всё пространство содрогалось от звука, но не было ритма, гармонии, мелодии. Лишь тяжёлый гул, который жил в земле, будто сама почва пела мистическую первобытную песнь.

Кто-то медленно бил в огромный барабан:

Дум… Дум… Дум…

Каждый удар отзывался в теле Алейд содроганием.

Потом сверху наплывали голоса женщин, тонкие, протяжные, как стенания осеннего ветра:

Ай-ла-ла-ла… Ай-ла-ла-ла…

Они тянули воздух, закручивая его в пугающие звуковые петли. Пленница, дрожа от страха, усталости и холода, чувствовала смысл.

Всё в этом гуле было сладостным предвкушением, томительным нетерпением, истерическим восторгом и, в конечном итоге, смертью. Ей казалось, что она спит и видит кошмарный сон.

Монте и старший жрец подъехали к ним верхом. Монте жестом отпустил конвоировавшего Алейд натанга. Его лицо, освещённое огнём, искажала угодливая улыбка.

— Ас лаукста, вайделот, — обратился он к жрецу с заискивающим благоговением.

(Твоя, жрец. Я жду)

Вайделот — высокий сухой старик с заплетённой бородой и глазами, блестевшими безумием, — спрыгнул с коня, подошёл ближе, быстро осмотрел пленницу. Повелел скрипучим голосом:

— Мергиас прюши! Друвис, лэйкит!

(Девки, готовьте! Быстрее!)

Из темноты вышли девушки. Они погнали немку к алкнийче — длинному деревянному дому у края святилища, где готовили жертв к сожжению.

— Эй, полегче! Что вы толкаетесь! Мне больно! Я женщина рода Штауфенберг. Требую к себе уважения, как к знатной пленнице! — раздражённо вскрикнула молодая баронесса.

В свете факелов фигуры вайделоток казались призрачными: льняные рубахи до щиколоток, перехваченные тонкими ивовыми прутьями, на головах венки из дубовых ветвей.

Лица широкие, загорелые, с красными полосами охры по скулам. На лбах — руна Перкуна: косой Х-образный крест. Обереги из бронзы тихо побрякивали в такт торопливым шагам.

Внутри было душно от копоти и травяного пара. В полумраке горело множество смоляных лучин. С потолка свисали пучки сушёных растений, какие-то звериные шкурки и связки костей — всё шевелилось тенями от трепещущего света и сквозняка, будто дышало.

Вайделотки обступили немку, и каждая принялась за своё дело с сухой методичностью. Одна, встав за спину, резко сорвала с пленницы плащ. Сбила съехавший набекрень бархатный венец с головы. Бросив их на пол, принялась развязывать шнуровку котты. Вторая уверенно расстегнула пояс, звякнув тяжёлой пряжкой. Третья придерживала дрожащую жертву за плечи, четвёртая деловито стаскивала сапожки с её ног.

Алейд была послушна и не сопротивлялась, боясь разозлить натангианок. Казалось, тело больше не принадлежало ей. Каждое движение девушек ощущалось как через слой тумана.

— Мой отец заплатит за меня… Зачем раздеваете? Мне же холодно! Что вы молчите? Скажите что-нибудь! — язык заплетался от страха.

В глазах плыло: лучины превратились в огненные пятна, лица девушек с пляшущими на них оранжевыми бликами отсвечивали жутью в мерцании пламени.

Платье и нижняя рубаха упали на пол. Одна из вайделоток тут же подняла их, стала рассматривать ткань, прикидывать на себя.

Пленница попыталась закричать и не смогла.

Горло сжалось, воздух вышел рваным всхлипом.

Крик умер, так и не родившись.

— Драбс гир сау, ман галц, — улыбаясь, сказала стоящая за спиной натангианка, грубыми рывками расплетая косы немки.

(Платье бери себе, мне кольца.)

Та осталась абсолютно голой. Погибая от унижения, машинально попыталась закрыть ладонями свои скромные груди. Но её руки тут же развели в стороны.

— Не скратик!

(Не дёргайся!)

На шее висел лишь золотой крестик — его не сняли нарочно, на посмешище. Алейд начала молиться шёпотом, но сознание погрузилось в морок, слова молитвы путались:

Pater… Pater noster, qui es in… caelo… in… lumen…Sancte Deus, libera… libera me, Domine…Corpus… meum… non… ignis…

— Кас сей крикстан майд бармут свай? — сморщилась одна из девушек, глядя с издёвкой.

(Что эта крестовая баба там бормочет?)

— Не вайсо! Галба заклинс, та мус висс згинт! — засмеялась другая, сплёвывая через плечо.

(Не знаю! Наверное, заклинание, чтобы всех нас извести!)

Глядя на голую, заикающуюся немку, с растрёпанными по плечам волосами, натангианки залились смехом:

— Тинейс, бет пемпан ис кнандис.

(Тощая, зато бока наела.)

— Брамнай смални, бет науи. Потримпс йеймс анан.

(Грудёнки маленькие, но свежие. Потримп примет её.)

— Верки, верки! Галба твой Крустас глуйс?

(Плач, плач! Может, твой бог оглох?)

Они ненавидели пленницу. Каждая несла в себе жестокую память — брата или мужа, убитого рыцарским мечом, дом, сожжённый тевтонами, или ночь, когда под крики чужих голосов над ней свершали насилие.

Вошла старшая вайделотка с большим глиняным сосудом. Девушки резко замолкли и расступились перед ней, прижавшись к стенам, почтенно склонив головы. По возрасту она была моложе их, но властный, беспощадный взгляд прозрачных кошачьих глаз мог вышибить пот из кого угодно.

— Ней байс, гражи! Гирс лэйкс — дэймс лэйгс! — старшая присела на корточки, начала обмазывать ноги жертвы вязкой, вонючей субстанцией.

(Не бойся, красавица! Жир тёплый — к богам скользнёшь!)

Это была тёплая смесь свиного жира, золы и каких-то трав. Остальные девушки принялись делить между собой вещи и украшения Алейд.

Заговор вайделотки звучал хлёстко:

— Тута — лылио — гадула — добилио! Перкунс вактс, Перкунс ругас, лайки тис ме, лайки тис немис, — витис — краст, витис — краст!

(Перкун сильный, Перкун грозный,пожри её, пожри их,— витис — краст, витис — краст!)

С каждым словом её ладони двигались быстрее, и кожа Алейд покрывалась чёрно-серым слоем ритуальной мази. Вайделотка перешла на живот и грудь жертвы. Обработала её руки.

Перкунс дай огнис, дай жарс!Жейме, приямти пелта, не зэмя, а тэйла!Потримпс лейкс твой, лейкс ёс!Лайк огнис схватит,лайк дымс кельт,лайк каульс чарс,лайк духс примт!

(Перкунас, дай огонь, дай жар!Жемина, прими плоть — не землю, а тело!Потримпос, радость твоя — в ней!Пусть огонь её схватит,пусть дым поднимет,пусть кость почернеет,пусть дух её примет!)

Когда осталось намазать жиром лицо и волосы, вайделотка остановилась, сжала пальцами щёки немки и жёстко посмотрела ей прямо в глаза. Алейд панически зажмурилась. Девушка зачерпнула из сосуда полную ладонь жира и со смехом размазала по лицу жертвы, забивая ноздри и губы. Та закашлялась, затрепетала чёрным от мази телом. Вайделотка грубо встряхнула её, шлёпнула по спине и принялась мазать волосы.

Когда дело было кончено, на пленницу надели длинную белую рубаху из грубого жёсткого льна — до щиколоток. На шею повязали пеньковую верёвку, а к ней прикрепили пучок душицы. Девушки придерживали её за локти, так как жертва находилась то ли на грани обморока, то ли на грани безумия.

— Клейкит вайделот! Йи парашта! — рявкнула старшая.

(Зовите вайделота! Она готова!)

Эхо её неожиданно сильного голоса раскатилось под низкими балками, как удар барабана.