Когда птицы умолкли

Слева темнел лес. Справа открывалось ржавое осеннее поле под тусклым серым небом. Тяжёлые ветви нависали над дорогой, и капли влаги падали вниз с глухими шлепками, впиваясь в землю. Крытая повозка тащилась по размокшей дорожной глине. Внутри, среди сундуков и мехов, ехали две девицы лет двадцати.

Одной из них была утомлённая путешествием госпожа Адельхайд фон Штауфенберг — недавно повенчанная немецкая жена Генриха Монте, наместника Натангии, только вчера прибывшего из Магдебурга.

Сын прусского вождя возвращался домой после долгих лет заложничества, учения и службы при Ордене — с новой верой, новой речью и новой женой в придачу.

— Брат Генрих Монте стал примером спасённого язычника, ныне смиренного слуги Господня! Пусть союз его с дочерью достойного христианского рода утвердит победу света над тьмой! — сладко вещал епископ на церемонии благословения, с самодовольством взирая на благочестивую публику.

Выбор пал на одну из дочерей барона фон Штауфенберга — род не самый богатый, но древний и уважаемый в Магдебурге. Епископ счёл их дочек подходящими: благонравные, воспитанные, пусть и горделивые, зато с нужной набожностью и послушанием. К тому же семья, желая снискать благосклонность церкви, выдавала дочь с щедрым приданым — сундуками серебра, мехов и тканей.

Барон фон Штауфенберг не торговался: пусть всё это добро станет залогом новой дружбы. А там, глядишь, у него появятся и новые владения на Востоке. Так политический расчёт, облечённый в церковное благословение, принял вид брака.

Из трёх дочерей выбрали среднюю — Адельхайд. Дома, в Магдебурге, её звали Алейд — проще, мягче и немного по-детски. Она казалась идеальной жертвой для политики: достаточно знатна, чтобы украсить хроники, и достаточно воспитана, чтобы считать свою покорность добродетелью.

Алейд зябко куталась в нарядный плащ, подбитый беличьим мехом. Рядом дремала её служанка Анна — румяная, крепкая, с густыми каштановыми косами, выбившимися из-под чепца. Алейд бросила на неё быстрый, надменный взгляд и вдруг ощутила раздражение: рядом с Анной она казалась слишком белой, слишком тонкой, будто высушенной на ветру. Красота служанки — простая, тёплая, крестьянская — только сильнее подчёркивала кукольную утончённость госпожи.

Конвой был невелик: два брата ордена, четыре сержанта, десяток пеших слуг и возница. У каждого на поясе — меч, у некоторых за спинами торчали древки копий. Один из сержантов ехал рядом с повозкой, другой, постарше, следил за обозом сзади. На белых плащах различался чёрный крест, перепачканный грязью осенних дорог.

«Мой дом станет островком света среди этих мрачных лесов. Я покажу им, что женщина рода фон Штауфенберг — госпожа с кротостью Марии и силой Матильды Тосканской», — тщеславно фантазировала Алейд, поправляя бархатный венец, расшитый мелким жемчугом.

Но тут у неё резко прихватило живот.

— Ах, Господи… — выдохнула она, хватаясь за больное место.

— Всё ли в порядке, госпожа? — тревожно вскинулась Анна.

— Нет… Прикажи вознице остановиться. Сейчас… немедленно!

Возница, ворча, натянул вожжи. Алейд выбралась наружу, Анна замешкалась в повозке.

— Анна, пойдём со мной! — краснея, зашипела Алейд на нерасторопную служанку, и они поспешно скрылись в молодой поросли ольшаника.

Дождавшись, когда девицы исчезнут в кустах, сержант, ехавший рядом с повозкой, рыжий, веснушчатый парень, смеясь, переглянулся с товарищем:

— Смотри-ка, Борхард, наша барынька пошла ежей пугать!

Второй, чернобородый, не улыбнулся, только хмуро оглядел кромку леса:

— Лучше бы потерпела. Останавливаться у этой опушки — не к добру. Хорошее место для западни.

Первый фыркнул, потрогал крест на груди:

— Да сохранит нас Господь от нашего Солнышка и его прихотей.

— И от язычников тоже, — мрачно добавил второй и нервно поправил копьё у стремени.

В перелеске, среди опавших листьев и запаха осенних опят, Алейд присела, зажмурив глаза, и подумала, что в унижении не бывает мелочей. Холодный ветер противно задувал под подол.

— Ну вот, госпожа, теперь полегчало, да? — сказала Анна, когда они возвращались к дороге.

— Полегчало, — ответила Алейд с каменным лицом разгневанного готического ангела. — Осталось только не умереть до Кройцбурга.

Оба орденских сержанта замолкли, когда в кустах послышался треск: госпожа возвращалась, придерживая плащ. На её сапожки налипли жёлтые листья.

Она поднялась обратно в повозку, стараясь держаться гордо. Монте в седле не выдержал — украдкой ухмыльнулся, тут же сделав вид, будто ничего не случилось.

Это разозлило Алейд сильнее, чем собственная слабость.

Отряд двинулся дальше. Анна снова задремала. Правда, долго дремать ей не пришлось.

— Проснись, ленивая! — приказала Алейд, грубо толкая Анну в бок. — Воздух тяжёлый, господин всё молчит. Будто хороним кого.

— Птицы не поют, госпожа, — с сонной иронией пробормотала Анна. — Не к добру это.

— Молчи, Анна. Я не люблю суеверий.

Возница ругался, колёса проворачивались. Алейд измучилась от тряски, скрипа осей, от тяжёлой духоты под пологом. Она отодвинула занавеску и спрыгнула вниз, желая пройти немного пешком — подышать. Шагать оказалось легче, чем терпеть езду по колдобинам.

Монте по-прежнему ехал верхом впереди. Его спина, обтянутая плащом коричневого цвета, была прямой, движения уверенными. Он ни разу не оглянулся. Алейд поспешила за ним, но он будто специально игнорировал её присутствие.

— Так молчаливы вы, мой господин, — воскликнула она наконец. — Скажите мне, что происходит?

Он не повернулся. Только вороная лошадь под ним мотнула головой.

Она споткнулась о торчащий корень, едва не упала, но удержалась, чувствуя, как раздражение вытесняется страхом.

— Я не понимаю, господин… что… что происходит?

— Я говорил. Ты не слушала, — ответил он равнодушно.

Его голос был холоден и неприятен, как вода в придорожной луже.

Сердце Алейд забилось сильнее. Повозка позади застряла окончательно, возница звал на помощь. Замыкавшие конвой тевтонцы спешились. Один придерживал лошадей, двое прикрепили ремнями копья к сёдлам, оставили щиты у стремян и, упершись руками в борт, принялись толкать.

Из леса донёсся гул — низкий, протяжный, будто шум далёкого моря. Стая ворон с граем взметнулась из желтеющих крон.

Лошади заржали, тевтоны замерли. Между стволов посыпались воины — натанги. В их руках горели факелы, огонь трепетал на ветру, сверкал на копьях и топорах злым, кровавым блеском.

Из леса не полетела ни одна стрела. Те, кто прятался в тени, знали — среди немцев свой.

— Мой господин! Это враги? — вскрикнула Алейд, хватаясь за плащ Монте.

Он поднял руку в знак приветствия и крикнул на их странном, гортанном языке:

— Братра, нехамэй ме! Ас эсму йусан!

(Братья, не бейте! Я ваш!)

Алейд остолбенела. Монте спешился. Старший натанг вышел вперёд, оскалился и обнял его за плечи, звякнув трофейной кольчугой. Остальные заголосили, засмеялись, заулюлюкали от радости.

Впереди и позади вспыхнул скоротечный бой. Слуги разбежались. Алейд тряслась, закрыв лицо ладонями, стараясь не смотреть в ту сторону.

— Господин Генрих! Что вы делаете?! — всхлипнула она.

Он оборотился, и в его глазах не было ни гнева, ни раскаяния.

— Так должно быть!

— Так говорит предатель, не мой супруг!

Монте даже не поморщился. Отмахнулся от неё рукой.

— Идите спокойно, госпожа.

Алейд шарахнулась назад, не веря услышанному. К ней подступил натанг — огромный и безобразный, со сбитыми костяшками на ручищах, пахнущий застарелым потом и звериной кожей. Схватил её за локоть.

— Отпусти меня, я женщина знатного рода!

Натанг засмеялся гнилым ртом, не поняв ни слова. Монте о чём-то говорил с их командиром.

— Господин Генрих! Посмотрите на меня! — завопила Алейд.

Но «господин Генрих» спокойно развернул коня, и все двинулись в лес, оставив после себя трупы тевтонцев и разграбленную повозку.

Факелы чадили, накрапывал дождь. Чертополох и кусты цеплялись за платье. Ветки задевали Алейд по щекам, лезли в глаза. Сзади весело басили голоса, ржали лошади, и казалось, что сама эта дикая земля смеётся над ней.

Тем временем служанке Анне связали руки и усадили на лошадь, будто она представляла гораздо большую ценность, чем её знатная госпожа.

— Тан — дзива, — сказал кто-то. — Стипра, тургун дер!

(Эту — живой! Крепкая, на торге пригодится!)

Анна оглянулась на госпожу: перепуганное лицо Алейд было белее её барбетты. Она жалобно шептала, глядя под ноги:

— Иисус Христос, помоги мне, несчастной женщине…

Но Господь величественно бездействовал. Как впрочем, и всегда.

Падение госпожи Адельхайд

Когда колонна натангов вышла из леса, уже стемнело. Алейд, спотыкаясь и хныкая, плелась рядом с рослым воином. Тот уже не тащил её за локоть — лишь поглядывал, как бы пленница не вздумала учудить какую-нибудь наивную глупость вроде попытки к бегству.

Алейд украдкой рассматривала своего конвоира. Она немного успокоилась — во всяком случае её не били, не пытали, на честь не посягали, просто вели куда-то.

Да и что ей могут сделать эти варвары? Она дитя рода Штауфенберг! За ней весь могучий Магдебург! Отец и его вассалы! Епископ… да что там епископ — сам Господь Бог.

А эти невежественные дикари? Несчастные они, оттого и злы. Не знают света веры Христовой!

Правда, её смущала стычка и убийство охраны. Но, может быть, это необходимые жертвы и какой-то мудрый план, в детали которого её не посвятили?

Вот этот дикарь, тащивший её за руку? Он ведь тоже человек. Просто его душа терзается во тьме греха. И вот тут она просто обязана ему помочь! Да! Она станет просвещать их не мечом, а крестом, как делали это великие подвижницы! А так — отмыть его, побрить, и вполне можно поселить в Магдебурге. Будет хорошим слугой!

Алейд сжала нательный крестик и обратилась к своему нечёсаному спутнику:

— Послушайте! Я вижу, вы добрый и хороший человек! Будьте милосердны ко мне, несчастной женщине, и вам отплатится! Воздайте — и вам воздастся… — голос молодой баронессы вышел не столь уверенным, каким она его себе представляла. — Внемлите истинам веры Христовой…

Натанг угрюмо посмотрел на неё. Засопел недовольно.

«Затащить бы её в кусты да поиметь…» — буднично подумал он. — «И чего галдит, своего мертвеца крестового мне тычет? Будь она моим трофеем… Да толку с неё. Выходит, только поиметь и можно, а потом головешку на бок. Шейка цыплячья, рост заячий, пальцы тонкие, хрупкие — бездельница, по всему видно. Брать рабыней в свой дом нет смысла, кормить её ещё, да и Милава не потерпит. На торге за неё не выручишь ничего… Разве что на костёр отправить во имя Потримпо. А вот сундуки при ней богатые. Это славные трофеи. Подарю колечко Милаве, браслетик Неринге — справная невеста подрастает…»

Настроение поднялось. Виргайтис заулыбался, закивал немке благодушно, потом пожал плечами.

«Вера Христова смягчает сердца людей! Вот и сейчас это видно — по его глазам, по улыбке! А если свет истины ещё и проповедуется, как надлежит, мудрыми устами, то творит чудеса!» — уверенно подумала Алейд, но тут же одёрнула себя за гордыню.

Монте, слышавший краем уха проповедь своей немецкой жены натангу, придержал коня:

— Немецкий тут знаем только мы. Ты и я. Замёрзла? Скоро согреешься! Обещаю. И не раздражай их своей болтовнёй на языке саксонских баронов… Многие здесь пострадали от их рук. Разъярятся, и тогда даже я не смогу ничего сделать.

— Но господин Генрих? Куда мы идём? — воскликнула Алейд.

Однако тот уже ускакал вперёд с мыслями:

«Саксонское уважение… Неудивительно, что мне в жёны определили эту дурочку. Она ещё глупее, чем я думал».

Из-за деревьев донёсся ритмичный бой барабанов и странные выкрики. Впереди показалась огромная поляна с очертаниями жилищ — тёмных бревенчатых срубов, покрытых соломенными крышами. Горели десятки факелов. Ночной воздух был густым от дыма, тошнотворного запаха псины и горьких трав. Испуганные, разбуженные шумом и светом, птицы носились тенями в сыром чёрном небе.

Женщины, дети, старики толпились в центре поселения, на большой площади с массивными деревянными идолами. Грубо вытесанными, блестевшими от смолы: Перкунас с молотом, Потримпос с венком колосьев и мрачный Патолс с раззявленной зубастой пастью. Между идолами вкопали столб, сколотили помост, возле которого воины складывали брёвна и хворост для жертвенного костра. Остальные жители поселения пели, выли, хлопали в ладони. Пламя факелов высвечивало лица, делая их то демонически прекрасными, то зверски уродливыми.

Всё пространство содрогалось от звука, но не было ритма, гармонии, мелодии. Лишь тяжёлый гул, который жил в земле, будто сама почва пела мистическую первобытную песнь.

Кто-то медленно бил в огромный барабан:

Дум… Дум… Дум…

Каждый удар отзывался в теле Алейд содроганием.

Потом сверху наплывали голоса женщин, тонкие, протяжные, как стенания осеннего ветра:

Ай-ла-ла-ла… Ай-ла-ла-ла…

Они тянули воздух, закручивая его в пугающие звуковые петли. Пленница, дрожа от страха, усталости и холода, чувствовала смысл.

Всё в этом гуле было сладостным предвкушением, томительным нетерпением, истерическим восторгом и, в конечном итоге, смертью. Ей казалось, что она спит и видит кошмарный сон.

Монте и старший жрец подъехали к ним верхом. Монте жестом отпустил конвоировавшего Алейд натанга. Его лицо, освещённое огнём, искажала угодливая улыбка.

— Ас лаукста, вайделот, — обратился он к жрецу с заискивающим благоговением.

(Твоя, жрец. Я жду)

Вайделот — высокий сухой старик с заплетённой бородой и глазами, блестевшими безумием, — спрыгнул с коня, подошёл ближе, быстро осмотрел пленницу. Повелел скрипучим голосом:

— Мергиас прюши! Друвис, лэйкит!

(Девки, готовьте! Быстрее!)

Из темноты вышли девушки. Они погнали немку к алкнийче — длинному деревянному дому у края святилища, где готовили жертв к сожжению.

— Эй, полегче! Что вы толкаетесь! Мне больно! Я женщина рода Штауфенберг. Требую к себе уважения, как к знатной пленнице! — раздражённо вскрикнула молодая баронесса.

В свете факелов фигуры вайделоток казались призрачными: льняные рубахи до щиколоток, перехваченные тонкими ивовыми прутьями, на головах венки из дубовых ветвей.

Лица широкие, загорелые, с красными полосами охры по скулам. На лбах — руна Перкуна: косой Х-образный крест. Обереги из бронзы тихо побрякивали в такт торопливым шагам.

Внутри было душно от копоти и травяного пара. В полумраке горело множество смоляных лучин. С потолка свисали пучки сушёных растений, какие-то звериные шкурки и связки костей — всё шевелилось тенями от трепещущего света и сквозняка, будто дышало.

Вайделотки обступили немку, и каждая принялась за своё дело с сухой методичностью. Одна, встав за спину, резко сорвала с пленницы плащ. Сбила съехавший набекрень бархатный венец с головы. Бросив их на пол, принялась развязывать шнуровку котты. Вторая уверенно расстегнула пояс, звякнув тяжёлой пряжкой. Третья придерживала дрожащую жертву за плечи, четвёртая деловито стаскивала сапожки с её ног.

Алейд была послушна и не сопротивлялась, боясь разозлить натангианок. Казалось, тело больше не принадлежало ей. Каждое движение девушек ощущалось как через слой тумана.

— Мой отец заплатит за меня… Зачем раздеваете? Мне же холодно! Что вы молчите? Скажите что-нибудь! — язык заплетался от страха.

В глазах плыло: лучины превратились в огненные пятна, лица девушек с пляшущими на них оранжевыми бликами отсвечивали жутью в мерцании пламени.

Платье и нижняя рубаха упали на пол. Одна из вайделоток тут же подняла их, стала рассматривать ткань, прикидывать на себя.

Пленница попыталась закричать и не смогла.

Горло сжалось, воздух вышел рваным всхлипом.

Крик умер, так и не родившись.

— Драбс гир сау, ман галц, — улыбаясь, сказала стоящая за спиной натангианка, грубыми рывками расплетая косы немки.

(Платье бери себе, мне кольца.)

Та осталась абсолютно голой. Погибая от унижения, машинально попыталась закрыть ладонями свои скромные груди. Но её руки тут же развели в стороны.

— Не скратик!

(Не дёргайся!)

На шее висел лишь золотой крестик — его не сняли нарочно, на посмешище. Алейд начала молиться шёпотом, но сознание погрузилось в морок, слова молитвы путались:

Pater… Pater noster, qui es in… caelo… in… lumen…Sancte Deus, libera… libera me, Domine…Corpus… meum… non… ignis…

— Кас сей крикстан майд бармут свай? — сморщилась одна из девушек, глядя с издёвкой.

(Что эта крестовая баба там бормочет?)

— Не вайсо! Галба заклинс, та мус висс згинт! — засмеялась другая, сплёвывая через плечо.

(Не знаю! Наверное, заклинание, чтобы всех нас извести!)

Глядя на голую, заикающуюся немку, с растрёпанными по плечам волосами, натангианки залились смехом:

— Тинейс, бет пемпан ис кнандис.

(Тощая, зато бока наела.)

— Брамнай смални, бет науи. Потримпс йеймс анан.

(Грудёнки маленькие, но свежие. Потримп примет её.)

— Верки, верки! Галба твой Крустас глуйс?

(Плач, плач! Может, твой бог оглох?)

Они ненавидели пленницу. Каждая несла в себе жестокую память — брата или мужа, убитого рыцарским мечом, дом, сожжённый тевтонами, или ночь, когда под крики чужих голосов над ней свершали насилие.

Вошла старшая вайделотка с большим глиняным сосудом. Девушки резко замолкли и расступились перед ней, прижавшись к стенам, почтенно склонив головы. По возрасту она была моложе их, но властный, беспощадный взгляд прозрачных кошачьих глаз мог вышибить пот из кого угодно.

— Ней байс, гражи! Гирс лэйкс — дэймс лэйгс! — старшая присела на корточки, начала обмазывать ноги жертвы вязкой, вонючей субстанцией.