6.

Мама и бабушка что-то делали на открытой летней кухне, а это значило, что Тим вышел прямиком на них.

Из трубы железной печурки поднимался ароматный белый дымок. Простой деревянный стол под навесом был заставлен посудой и продуктами; на печке что-то аппетитно готовилось. Завидев Тима, мама подбоченилась.

– Явился, чудо! – сказала она. – Нагулялся?

Если и переживала она за сына – конечно же, да, – то виду особенно не показала. Но будь Тим повнимательнее, наверное, почувствовал бы в ее голосе облегчение.

– Я с друзьям был! – радостно объявил Тим.

Мама подняла брови, возможно, думая, что Тим опять расскажет о каких-нибудь муравьях или зверушках.

– Какими друзьями?

– Генка, Лена и Катя!

Мама уехала из деревни очень давно и приезжала только на лето, да и то не каждый раз, потому что жили они очень далеко, дальше всех остальных родственников, – неудивительно, что о многом и о многих она не знала.

– Какие еще Генка, Лена и Катя? – спросила мама.

Бабушка сидела за столом и что-то лепила из теста.

– Матвеевские ребятишки, – сказала она, вытирая перепачканные в муке руки. – А Катька – Васькина внучка.

– Дяди Васи? – переспросила мама.

– А кого ж еще? Он у нас один.

– Так я их видала, наверно, детей-то.

– Да уж, поди, видала, – усмехнулась бабушка. – Окромя них, и нет больше детей-то. Подходящего возраста. – Она с улыбкой глянула на Тима. – Другие-то – кто постарше, кто совсем сопля. Значит, и познакомился. Ну и хорошо.

– Погоди-ка, – сказала мама, – Матвеевские? Это не Володькины?

– Они самые.

– Ух, ты! Так они же совсем маленькие! Погодки, кажется! Ах, ну да!

– Вот то-то и оно! – Покачала головой бабушка. – Чаще надо бывать.

– Эх, если бы получалось, – вздохнула мама.

Тим еще кое-что помнил про свой прошлый приезд с мамой – правда, все больше урывками, например, как он учился плавать, или игры со своими сестрами и братьями, – это было два года назад, и он тогда только собирался пойти в первый класс. А уж дальше в памяти все и вовсе было смутным. Просто солнечные и теплые летние фрагменты.

Мама посмотрела на Тима.

– Понимаешь, Тимочка, я с их отцом в школе училась. – Она улыбнулась своим воспоминаниям. – Надо бы в гости сходить.

Тим попытался уложить это в голове, но, несмотря на все свое богатое воображение, получалось не очень. Он как-то не мог представить маму маленькой.

– Голодный, поди? – спросила бабушка.

Ароматные запахи от печки и вправду вызывали у Тима бурчание в животе.

– Потерпит до ужина, гуляка, – строго сказала мама. – Скоро уже.

– Потому он у тебя и не растет, – качнула головой бабушка.

«Я расту!» – хотел возразить Тим. Он даже немного обиделся и решил ни за что не признаваться, что голоден.

– Иди молочка попей, – сказала бабушка. – С пирожком.

– Вот зачем аппетит перебивать? – притворно нахмурилась мама.

– Не перебьется.

А Тим уже резво бежал к столу.

7.

Вечером мама сидела на крыльце их добротного бревенчатого дома и лузгала семечки в ожидании Зорьки. Тим подсел рядышком. Мама протянула руку и взъерошила его темно-каштановые вихры.

– Постричь тебя надо. Совсем оброс.

Тим недовольно повел плечами. Угасающий свет падал длинными, косыми лучами; обращенное к ручью и лесу крыльцо и вовсе было уже в тени. Но свет еще золотился на крышах бани и сарая и в кронах высоких деревьев вдалеке.

Мама улыбнулась.

– Расскажи о своих новых друзьях.

– Друзья как друзья, – сказал Тим.

Теперь мама легко рассмеялась в голос.

– А девочки как тебе?

– Обычные девчонки! – насупился Тим.

– Ладно-ладно! – сдалась мама. – Не заводись! Друзья – это хорошо. Скучно не будет.

Неожиданно Тим подумал, что у самой мамы в деревне нет никого из друзей, с кем можно было бы проводить время. Ожидалось, конечно, что приедут еще родственники – мамины старшие сестры и братья с детьми, и тогда в доме станет по-настоящему весело, но когда еще это будет. Где-нибудь ближе к маминому дню рождения, а он еще не скоро. Неужели маме тоже одиноко? Захотелось утешить ее, сказать, чтобы она не грустила, ведь у нее есть Тим, а еще бабушка и дедушка – разве с ними можно заскучать?

– А ты калитку открыл? – спросила мама.

Тим не помнил, хотя это была его обязанность: каждый вечер открывать калитку для Зорьки – их единственной тихой и задумчивой рыжей коровы.

Во дворе у них, ограниченном с одной стороны высоким забором пилорамы, было три калитки: одна вела в огород, другая в сторону Ближней плотины, а третья как раз-таки выводила на широкое поле и на «грейдер» вдалеке – ее и надо было открыть. Правда там, под окнами дома, был еще небольшой палисадник со своей калиткой, получается, четвертой.

Тим вскочил с крыльца, быстро обежал дом и распахнул калитку. Задержался, забравшись ногами на жердину забора, и вскоре увидел, как на далекой насыпи совершенно пустого в этот час «грейдера» появляется корова, а после осторожно спускается по довольно крутому склону.

– Зорька идет! – крикнул Тим.

За «грейдером» было большое-большое поле, а за ним еще один лес, и там, где из леса, ветвясь рукавами среди редких сосен, выходила широкая дорога, вечерами собиралось много жителей – встречать стадо, которое пастух гнал с дальних пастбищ. Но Зорька всегда приходила домой сама.

А вот чего Тим не знал, так это того, что калитка с этой стороны вообще редко когда закрывалась, а это дедушка специально придумал ему такую работу.

Дедушка прошел Великую Отечественную, командовал артиллерийским расчетом, был ранен и контужен. К каждому юбилею, к каждой памятной дате на его и без того тяжелом кителе прибавлялась новая медаль. Тим очень любил их разглядывать, когда дедушка, как бы неохотно, позволял ему достать из шифоньера свой парадный китель.

Тим еще помнил, как в прошлый раз они часто гуляли с дедушкой по окрестностям, помнил, как дедушка выкапывал из земли какой-то корень, чистил его ножом и угощал Тима – корень был очень сладким и вкусным; показывал другие съедобные травы – щавель и «заячью капусту», растущую на камнях, как мох. А бывало, что вечерами они, как бы украдкой, ходили на плотину, где дедушка иногда прятал в воде мордушки, в которые попадались маленькие карасики и гольяны. Что на Ближней, что на Дальней плотине особо ничего больше и не водилось.

А еще Тим любил смотреть, как дедушка бреется. Это было целое действие. Он степенно раскладывал на столе всякие чашечки-тарелочки, разводил мыльный раствор, взбивая его до густой пены, ставил зеркало, брал помазок, а потом опасную, очень острую бритву, к которой Тиму нельзя было даже прикасаться. Зато дедушка всегда намыливал и ему щеки и подбородок, а потом делал вид, что сбривает закрытой бритвой. Так и брились вдвоем.

В этом году дедушка сильно болел и уже мало двигался. По большому счету Тим оказался предоставлен сам себе. Для бабушки ведь как? Главное, чтобы внук был накормлен, чист и опрятен. Кормили Тима от души, а вот с чистотой часто бывали проблемы. Даже сейчас колени Тима были черны от земли – когда только успел испачкаться? Вроде бы, недавно перед ужином умывался, в том числе и ноги в большом оцинкованном тазу. Баню топили не каждый день, но умываться все равно приходилось регулярно – прямо на улице, – с этим было строго.

Вечерняя тишина всегда была какой-то особенной. Казалось бы, и днем-то не бывало шумно – не то, что в городе, – даже когда работала пилорама, а работала она редко, но все равно тишина на закате была совсем не такой и воспринималась иначе. Словно само пространство раздвигалось, и звукам становилось просторней и легче разноситься по воздуху.

Вот Зорька, с усталым топотом, покорно зашла в свое стойло. Следом прошла мама, негромко позвякивая ведром. Тим приготовил свою любимую алюминиевую кружку – армейскую, как сказал дедушка. Когда мама выйдет из сарая с ведром молока, Тим зачерпнет полкружки и с важным видом выпьет – прямо как есть, душистым и теплым. Мама почему-то воротила нос, а Тиму парное молоко нравилось. И это была еще одна его ответственная работа. Иногда случалось, что молоко отдает сильной горечью, – это значило, что корова умудрилась перехватить где-то полыни. Надо бы взяться и повыдергать всю полынь вдоль забора. Так Тим уже поступил с высоченной, выше головы, крапивой за сараем – сначала протоптал в не по размеру больших сапогах себе тропинку вниз до самого ручья, а после расширил её большим кругом в одном месте посреди зарослей. Но сколько-то крапивы оставил – получилось что-то вроде секретного штаба, защищенного со всех сторон естественной и очень жгучей преградой. В процессе Тиму неоднократно довелось испытать ее неприступность на себе.

За сараем двор кончался сам собой в этой самой крапиве. Никакого забора с этой стороны не было. Земля здесь, полого спускаясь к ручью, становилась все влажнее и жирнее. У самого ручья после дождей бывало даже скользко, и можно было с чавканьем погрузиться в черную грязь по самую щиколотку. А так-то ручей можно было перепрыгнуть, к тому же он не отличался глубиной. Наиболее широким он был только в одном месте – под мостом, там, где вытекал из Ближней плотины. На мосту можно было рыбачить с удочкой, сделанной из длинной ветки. Иногда ловились все те же гольяны.

8.

Сегодня баня не топилась, и Тим, прежде чем окончательно зайти в дом, был вынужден еще раз помыть ноги. На улице все еще было хорошо и прохладно, вот только темно. Редкие уличные фонари были в самой деревне, да и то возле клуба, а здесь, на окраине, темнота была почти абсолютной. Она была почти живой. И, хотя Тим не особенно боялся темноты, делать во дворе было уже совершенно нечего.

Все ложились спать. Дедушка уже давно лежал в постели, и было непонятно, спит он или нет. Бабушка в углу шептала молитву. Тим тихонечко прошел мимо них в другую комнату, где спал он и мама. В этой комнате было несколько коек, застеленных мягкой периной. Койки располагались вдоль стен, а посередине на окрашенном дощатом полу стоял круглый стол. Когда приедут еще родственники, все койки окажутся заняты, а если места все равно не будет хватать, дети отправятся спать на печку или на пол. На печке было здорово; можно задернуться занавеской и взять с собой сухарей, словно в укромную берлогу. Тим бы и сейчас там спал, но мама не разрешила, сказав, что это глупости – есть же нормальная постель. Оставалось только надеяться, что родственников – маминых старших сестер и братьев со своими детьми – приедет достаточно.

Был в доме еще один человек – дедушкина мама, прабабушка Тима. Она всегда лежала в своем отгороженном закутке как раз за печкой, и совсем уж редко, даже реже, чем дедушка этим летом, покидала свое логово. Ухаживала за ней в основном бабушка, и, бывало, на нее привычно, но беззлобно покрикивала. Прабабушка плохо слышала или уже плохо понимала. Ей было больше ста лет, она, как и этот старый дом, была всегда, как часть самой природы. Откровенно говоря, Тим ее побаивался и старался лишний раз даже не приближаться. Выдержать ее сухой поцелуй в лоб и в щеку при встрече, когда он приехал, было то еще испытание. Пропасть времени между ними была велика, невероятна и непреодолима.

Если неожиданно по какой-то причине проснуться ночью, почти наверняка можно было услышать, как прабабушка довольно громко что-то шепчет в своем закутке. Что именно она шептала, всегда оставалось загадкой, потому что слов нельзя было разобрать, но это было страшновато. Может быть, поэтому Тим не сильно возражал против того, чтобы спать в постели, а не на печке. Там прабабушка оказывалась чересчур близко – практически под ним. Но если в компании, то на печке было весело. В любом случае, к бесконечному монотонному шепоту можно было привыкнуть, а уж сон Тима всегда был крепким. Раньше мама постоянно читала ему сказку на ночь или пела колыбельную – Тим особенно любил про разноцветные дожди, где в одном месте можно было вступить в диалог, становясь участником и героем песни, – но теперь он был уже взрослый. Давно уже Тим спокойно засыпал без всяких сказок и колыбельных. Иногда – слишком быстро, даже не успевая додумать какую-нибудь интересную мысль. Вот и сейчас Тим собирался заново прокрутить в голове события насыщенного дня, помечтать о дне завтрашнем или о своей таинственной сказочной стране, но почти сразу провалился в сон и уже не услышал, как бабушка зашла пожелать спокойной ночи, а потом они с мамой еще немного поговорили.

Потом уснули все, а прабабушка проснулась и начала шептать.

9.

Бабушку, как и дедушку, Тим, конечно, очень любил. А бабушка любила посмеяться, еще любила нюхать табак, от которого громко чихала, и знала много историй.

– Раньше-то люди у нас глупые были, – например, рассказывала она со смехом. – Помню, заходит к нам один. А мы сидим, горчицу на краюху намазываем. «А что у вас?» Да вот, говорим, медок едим. А мне, говорит, можно? «Да угощайся, разве жалко?» И уж так он хватанул от жадности – насилу откачали. Горчица-то ядреная была.

– Неужели не замечал? – не верила, например, мама.

– Глупые были люди, – повторяла бабушка, словно присказку.

Все смеялись, хотя слышали обо всем этом далеко не первый раз.