Можно было бы, конечно, предложить философу изучить единение душ в сферах более драматических, с их человеческими или сверхчеловеческими ценностями, которые считаются более важными, нежели поэтические. Но есть ли польза в том, чтобы громко заявлять о сокровенных душевных переживаниях? Нельзя ли довериться глубине всякого «отклика» для того, чтобы каждый, читая с чувством написанные страницы, по-своему ощутил причастность к поэтической грезе? Наше мнение таково, – мы поясним это дальше в одной из глав, – что безымянное детство лучше раскрывает человеческую душу, чем определенное детство в контексте семейной истории. Главное – чтобы образ попадал в цель. И тогда есть надежда, что он тронет струны души, не запутается в возражениях критического ума, что его не остановит тяжелый механизм вытеснения. Как просто отыскать свою душу в глубинах грез! Греза погружает нас в состояние зарождения души.

Одним словом, в нашем скромном исследовании самых простых образов заключается большая философская амбиция: доказать, что греза дарит нам целый мир души, что поэтический образ свидетельствует о душе, которая открывает свой идеальный мир – мир, в котором она достойна жить.

V

Прежде чем более точно обозначить круг вопросов, которые мы обсудим в этой работе, я бы хотел объяснить ее название.

Долгое время я хотел назвать книгу просто «Поэтическая греза» и всё же остановился на «Поэтике грезы» – тем самым я хотел подчеркнуть ту цельность, которую обретает грезящий, если он действительно верен своим мечтам, а его мечты как раз становятся связными благодаря своему поэтическому значению. Поэзия одновременно создает и мечтателя, и его мир. Ведь если ночное сновидение способно внести в душу разлад, да такой, что пережитые безумства продолжают преследовать вас и днем, то подлинная греза помогает душе испытать наслаждение покоя, радость легкой гармонии. Психологи в своем опьянении реализмом настойчиво указывают на слишком отвлеченный характер наших грез. Они не всегда готовы согласиться, что греза оплетает мечтающего нежными узами, что греза – связующий материал, – короче говоря, греза в полном смысле слова «поэтизирует» мечтателя.

За самим же мечтателем – точнее, за тем, что определяет саму суть мечтателя, следует признать силу поэтизации – назовем ее психологической поэтикой; поэтикой Души, где все психические энергии обретают гармонию.

Итак, мы хотели бы перенести всю связующую и гармонизирующую энергию с прилагательного на существительное и ввести поэтику поэтической грезы (une poétique de la rêverie poétique), подчеркивая повторением, что существительное приобрело тональность бытия. Поэтика поэтической грезы! Смелая, даже чересчур смелая задача, ведь это значит наделить каждого, кто читает стихи, сознанием поэта.

Мы, конечно, никогда не сможем до конца осуществить такой разворот, который привел бы нас от поэтического выражения к творческому сознанию. Но если бы нам удалось, по крайней мере, сделать первые шаги в этом направлении, успокоив совесть мечтающего существа, наша Поэтика грезы достигла бы своей цели.

VI

Теперь коротко о том, в каком духе написаны разные главы этого сочинения.

Прежде чем приступить к исследованию позитивной Поэтики, исследованию, которое мы по привычке осмотрительного философа подкрепили бы точными документами, нам хотелось написать главу менее очевидную – безусловно, слишком личную, – и уже во Введении мы хотели бы на этот счет объясниться. Мы выбрали для этой главы название «Грезы о грезе» и поделили ее на две части; название первой части – «Мечтатель о словах», второй – «Анимус и Анима». В этой двойной главе мы развиваем взгляды несколько рискованные, уязвимые, и, даже боимся, способные остановить читателя, которому не по душе оазисы праздности в сочинении, где обещано навести в мыслях порядок. Но поскольку мы сами пребывали в тумане грезящей психики, то обязаны были откровенно рассказать обо всех грезах, которые нас искушают, о странных грезах, которые часто нарушают наши благоразумные грезы; мы обязаны были до конца пройти привычными путаными тропами.

Мне и в самом деле свойственно мечтать о словах – тех словах, что написаны на бумаге. Мне кажется, я читаю. Вдруг какое-нибудь слово останавливает меня, я бросаю страницу. Слоги в слове начинают дрожать, прыгает ударение. Слово сбрасывает свой смысл, как слишком тяжелую ношу, мешающую грезить. Слова принимают другие значения, как будто они только что появились на свет. И вот они уже отправляются в словарные дебри на поиски новых связей, порочных связей. Сколько же мелких конфликтов приходится улаживать, возвращаясь из блуждающей грезы к нормальному лексикону!

Когда я берусь за письмо, выходит и того хуже. Под моим пером медленно раскрывается анатомия слогов. Слово оживает слог за слогом, легкая добыча для затаившихся грез. Как сохранить его цельность и подчинить привычным связям в наброске предложения, которое, может быть, придется вымарать из рукописи? Разве греза не заставляет начатое предложение ветвиться? Слово – будто почка, готовая дать побег. Как не грезить, когда пишешь: грезит перо, чистый лист дает право на мечтание. Если бы только можно было писать для себя одного… Как тяжела судьба сочинителя – кроить и снова сшивать, чтобы не потерять нить! Но если взялся за книгу о грезах, не пора ли дать волю перу и голос грезе, а еще лучше – раствориться в грезах, когда кажется, что лишь фиксируешь их?

Я – стоит ли говорить? – в лингвистике профан. Далекое прошлое слов – это прошлое, рожденное в моих грезах. Для мечтателя, грезящего словами, они переполнены безумием. Впрочем, пусть каждый, задумавшись, попробует «вы́носить» самое обычное слово, близкое и простое. И тогда из слова, которое дремало в своем значении, будто древний отпечаток в камне, расцветает нечто совершенно неожиданное^[15].

Да, слова в самом деле могут грезить.

Однако признаюсь лишь в одной из своих шальных грез о словах: каждому слову мужского рода я воображаю подходящую пару женского рода, идеальную супругу. Мне нравится в два раза чаще встречать в мечтах красивые слова французского языка. Простого изменения грамматического окончания тут, конечно, будет мало – сложится впечатление, будто женский род – подчиненный. Я счастлив только тогда, когда получается найти слово женского рода у самого корня, на предельной глубине, иными словами – у истоков женского начала.

Род слов, что за развилка! Но можем ли мы быть уверены, что разделили верно? Какое знание, какое прозрение определяло первичный выбор? Словарь, похоже, пристрастен – он отдает предпочтение мужскому роду, часто обходясь с женским как с производным, подчиненным.

Отыскивать в самих словах женские глубины – вот одна из моих грез о способностях языка.

Если мы позволили себе поделиться всеми этими тщетными грезами, то лишь потому, что они подвели нас к одному из основных соображений, которые мы хотим защитить в этой работе. Если сновидение часто отмечено резкими акцентами мужского начала, то греза, как нам показалось – на сей раз по ту сторону всяких слов, – наоборот, имеет женскую сущность. Мечтание безмятежным днем, в тишине и неге – настоящая естественная греза – это неотъемлемая способность существа в состоянии покоя, одно из женских состояний души человека, будь то мужчина или женщина. Во второй главе мы попытаемся представить менее субъективные доказательства этого тезиса. Но новые идеи приходят лишь тому, кто любит фантазировать. Мы признались в своих химерах. Те, кто готов следовать этим химерическим знакам, кто соединит свои собственные грезы в грезы о грезах, тот, возможно, найдет в самой глубине мечты великое умиротворение своего сокровенного женского начала. Он вернется в гинекей воспоминаний, которым является любая память, древнейшая память.

Наша вторая глава носит более позитивный характер, чем первая, и всё же попадает под общий заголовок «Грезы о грезе». Мы стремимся по мере возможности опираться на материалы психологов, но поскольку мы сочетаем их со своими мыслями-фантазиями, то понятно, что философ, используя знания психологов, несет полную ответственность за свои аберрации.

Положению женщины в современном мире посвящено много исследований. Такие авторы, как Симона де Бовуар и Фредерик Якоб Бёйтендейк^[16], в своих глубоких книгах затрагивают саму суть проблемы^[17]. Мы же ограничим наши наблюдения лишь «онирическими ситуациями» и попробуем немного прояснить, как мужское и женское – особенно женское – начала управляют нашими грезами.

Итак, бо́льшую часть наших аргументов мы позаимствуем из глубинной психологии. В своих многочисленных работах Карл Густав Юнг показал, что психика человека глубоко дуалистична. Он обозначил эту двойственность парным знаком анимус – анима. По мнению Юнга и его последователей, в психике любого человека, будь то мужчина или женщина, присутствуют – иногда в сотрудничестве, иногда в конфликте – анимус и анима. Мы не будем вдаваться во все подробности развития темы внутреннего дуализма в глубинной психологии. Мы лишь хотим показать, что греза в самом своем простом и чистом виде – это свойство анимы. Любое упрощение, конечно, несет риск искажения реальности, но вместе с тем помогает обозначить позицию. Поэтому скажем, что для нас в общем сновидение восходит к анимусу, а греза – к аниме. Мечтание без драмы, без происшествий, без истории дарит нам настоящую тишину, безмятежность женского начала. Мы открываем радость жизни. Радость, неспешность, покой – вот девиз грезы в аниме. Именно в грезе можно найти основные элементы философии покоя.

К полюсу анимы стремятся мечты, возвращающие нас в детство. Грезам о детстве посвящена третья глава, но уже теперь следует обозначить, под каким углом мы рассматриваем детские воспоминания.

В предыдущих работах мы часто говорили, что нельзя заниматься психологией творческого воображения, если не делать четкого различия между воображением и памятью. И если существует область, где особенно трудно провести такое различие, то это область детских воспоминаний, часть памяти, с ранних лет хранящая дорогие образы. Эти воспоминания, живущие в образах, в силе образов становятся в определенные моменты нашей жизни, особенно на склоне лет, источником и материей сложных мечтаний: память грезит, греза вспоминает. Когда такая греза-воспоминание дает начало поэтическому произведению, союз памяти и воображения укрепляется, а их множественные взаимовлияния вводят поэта в искреннее заблуждение. К примеру, воспоминания о счастливом детстве проникнуты поэтической искренностью. Воображение без конца оживляет память, дорисовывает память.

Мы попытаемся в сжатой форме представить онтологическую философию детства, которая выявляет его неизбывную природу. В некоторых своих проявлениях детство длится всю жизнь. Оно возвращается оживить обширные области взрослой жизни. Во-первых, детство никогда не покидает своего ночного пристанища. Ребенок в нас часто присматривает за нами во сне. Но и когда мы уже не спим, когда греза работает над нашим прошлым, детство изнутри протягивает нам руку помощи. Нужно жить – и временами это просто чудесно – с тем ребенком, которым мы когда-то были. Он возвращает нас к корням. Он питает дерево бытия. Поэты помогут нам отыскать в себе наше живое детство, вечное, неизбывное, недвижное.

Уже во введении следует подчеркнуть, что в главе «Грезы, обращенные к детству» мы не развиваем тему детской психологии. Мы рассматриваем детство лишь как сюжет грез – сюжет, к которому возвращаемся на протяжении всей жизни. Мы предаемся мечтаниям и раздумьям анимы. Необходимо провести много исследований, чтобы объяснить детские драмы, показать, что эти драмы не проходят бесследно, что они могут вернуться, что они хотят вернуться. Негодование остается, вспышки первобытного гнева – отголоски дремлющего детства. Порой в одиночестве подавленный гнев вынашивает планы мести, преступные замыслы. Всё это – порождения анимуса. Это не мечтания анимы. Чтобы их изучить, нужен другой план исследования. Но всякому психологу, изучающему драматическое воображение, следует обратиться к детскому негодованию, к бунтам юности. И поэт психологии глубин Пьер-Жан Жув^[18] это знает: в предисловии к своему сборнику новелл под названием «Кровавые истории» он выразил суть психоаналитической культуры, написав, что в основе его рассказов лежат «состояния детства»^[19]. Незавершенные драмы дают плоды – творения, где анимус активен, проницателен, осторожен и решителен – одним словом, сложен. Наша задача – изучить грезы, оставим в стороне замыслы анимуса. И глава, посвященная грезам о детстве, – это лишь вклад в метафизику элегического времени. В конечном счете это время глубокой элегии, время непреходящего сожаления – реальность психологическая. Именно оно и есть – длящаяся длительность. Таким образом, наша глава представляет собой набросок метафизики незабываемого.

Однако философу трудно выйти за пределы привычного образа мышления. И даже если он берется за книгу для развлечения, на ум просятся всё те же старые слова. И вот мы решили, что должны написать главу под строгим заголовком «Cogito мечтателя». За сорок лет своих занятий философией я не раз слышал, что «cogito ergo sum» Декарта дало новый толчок развитию философии. Мне и самому доводилось повторять эту азбучную истину. Очевидный девиз порядка мышления, не так ли? Но не нарушим ли мы ее догматизм, если спросим у мечтателя, уверен ли он в том, что он и есть то существо, которому снится его сон? Такого, как Декарт, подобный вопрос бы не смутил. Думать, желать, любить, мечтать – для него всегда деятельность разума. Счастливец не сомневался, что это он, он сам, и только он – хозяин своих страстей и мудрости. Но настолько ли уверен в себе мечтатель, настоящий мечтатель, блуждавший закоулками ночных безумств? Что до нас, мы в этом сомневаемся. Мы всегда избегали анализа ночных снов. Так мы и пришли к этому – пусть схематичному – различению, которое, однако, послужило ориентиром в наших изысканиях. Сновидец не может заявить cogito. Сновидение – это греза без грезящего. Напротив, грезящий достаточно осознает происходящее, чтобы сказать: я сам создаю свои грезы, я счастлив предаваться мечтанию, я счастлив, что у меня есть свободное время, когда можно ни о чем не думать. Именно это мы и попытались показать с помощью поэтических грез в части, озаглавленной «Cogito мечтателя».