Глава четвертая
Матерь Альрауны

Франк Браун томился на гауптвахте в крепости Эренбрайтштайн. Он провел там уже два месяца. Впереди ждало еще три – все лето. И все это – за дуэль, окончившуюся, к общему благополучию, тем, что оба противника выстрелили в воздух.

Ему было невыносимо скучно сидеть здесь, на крепостной ограде.

С высоты открывался отличный вид на Рейн, так что Франк болтал в воздухе ногами, смотрел вдаль и зевал. Чем-то таким же занималось и трио товарищей, сидевших вместе с ним. Никто не говорил ни слова. Все присутствующие были обряжены в желтые жакеты, купленные у солдат; охранники намалевали им на спинах огромные черные цифры, означавшие номера камер. Подле Франка, заполучившего номер «семь», собрались сейчас Второй, Четырнадцатый и Шестой.

Явилась откуда ни возьмись группа иностранцев, англичан и англичанок, а вместе с ними – сержант гауптвахты. Он показал им несчастных арестантов с огромными цифрами – таких нахохленных и угрюмых. В гастролерах зашевелилось чувство жалости, с ахами и охами они стали расспрашивать сержанта, нельзя ли передать что-нибудь несчастным.

– Строго запрещено, – сообщил тот, в своем великодушии отворачиваясь и переводя внимание гостей на окрестности. – Смотрите-ка, вон там – Кобленц, а вот тут у нас Нойвид. А там, внизу, протекает могучая река Рейн…

Между тем подошли дамы. Несчастные арестанты заложили руки за спину, держа их как раз под номерами. В протянутые ладони тут же посыпались золотые монеты, папиросы и мешочки с жевательным табаком. Нередко попадались и визитные карточки с адресами. Игру в «попрошаек на жердочке», то есть, в данном случае, на стеночке, выдумал не кто иной, как Франк Браун, – и ко всеобщему удовольствию ввел ее здесь.

– В сущности, это довольно-таки унизительно, – заметил Четырнадцатый, ротмистр барон Флехтхайм.

– Вот ты дурень, барон, – ответил Браун. – Унизительно лишь то, что мы, все такие из себя аристократы, отдаем все унтер-офицерам и ничего не оставляем себе. Если бы хоть по крайней мере эти проклятые английские папиросы не так пахли духами… – Он изучил добычу. – Ага! Опять соверен. Сержант будет рад. Бог мой, мне бы и самому он пригодился!

– Сколько ты вчера продул? – спросил Второй.

– Все полученное утром. – Франк Браун хохотнул. – Да еще и векселей на несколько сотен… Будь проклят этот безумный азарт!

Шестой был молодым курсантом по фамилии фон Плиссен – славный малый, сущая кровь с молоком.

– Я тоже пустил все по ветру, – признался он и вздохнул.

– А ты думал, будет иначе? – Четырнадцатый презрительно скривился. – Представь-ка, эти три висельника сейчас веселятся на наши денежки! И где – в Париже! Как думаешь, долго они там пробудут?

Доктор Клеверьян, судовой врач и Второй, ответил:

– Я так думаю, дня три. Дольше нельзя – заметят. Да и деньги кончатся.

«Три висельника» – это, конечно, Четвертый, Пятый и Двенадцатый. Они прошлой ночью сорвали изрядный куш и утром «вышли в мир», спеша на ранний экспресс в Париж. «Выход в мир» – так это называли в крепости.

– Чем бы заняться сегодня? – спросил Четырнадцатый.

– Хоть раз бы напряг свои захиревшие мозги, барон, – недовольно бросил Франк. Он спрыгнул со стены и поплелся через казарменный двор в офицерский сад. Он был в дурном настроении и громко что-то насвистывал. Не из-за проигрыша – он проигрывал уже не в первый раз, такие вещи его не задевали. Но это жалкое существование здесь, невыносимое безделье – вот что сказывалось сильнее всего на его душе. Нельзя, правда, сказать, что заключенных держали строго: крепостной порядок был довольно свободен и нисколько не ущемлял господ арестантов. В их распоряжении имелась зала для собраний с роялем и фисгармонией, для них выписывали добрых две дюжины разных газет. Каждому выделяли по камердинеру, а камеры им предоставляли весьма просторные – чуть ли не настоящие покои; за пребывание в них они платили в государственную казну по пфеннигу в день. Обеды им приносили из лучшей городской ресторации, при желании – могли доставить что-нибудь и из винного погреба при крепости. Было только одно неудобство: запрет запирать свою камеру изнутри. Это правило соблюдалось до невозможности строго – с тех пор как в крепости случилось самоубийство, каждая попытка приделать изнутри камеры задвижку или крючок пресекалась комендантом немедленно. По разумению Франка Брауна, то была несусветная глупость – будто не может отчаявшийся человек наложить на себя руки без всяких засовов! Отсутствие приватности мучило Брауна ежедневно, сыпало соль на рану – никакой ведь возможности побыть наедине с собой! Он запирался на веревку или цепочку, придвигал к дверям кровать или иной предмет мебели – без толку; после многочасовых препираний все заслоны падали, и общество, торжествуя, вползало к нему в жизнь.

Общество, будь оно неладно! Выдернуть из него любого отдельно взятого человека, присмотреться – славный малый, с таким и слово молвить не грех; но стоит отдельно взятым сбиться в кучу, так все, пиши пропало. Местный уклад – вот что портило всех этих утомлявших Брауна людей особенно сильно; все же не стоило смешивать студенческий и офицерский кодексы да настаивать на атмосфере творящейся в крепости сумасбродной кутерьмы. Смесь вышла уж больно крепкая. Арестанты пели, пили и играли в карты – день за днем, ночь за ночью. Иногда кому-то удавалось протащить в крепость девку или сходить прогуляться «за ограду» без спроса – вот и весь простор для удали и геройств. Ничто иное здесь не ценилось и даже не обсуждалось.

Тем, кто уже изрядно времени просидел в крепости, приходилось совсем худо – быт протягивания лямки за провинность засасывала их, точно топь, все сильнее в себя. Доктор Бермюллер, застреливший на дуэли шурина, к примеру, оттрубил два года; граф-драгун, некто лейтенант Валлендир, – и того дольше. Поступившие в крепость недавно чуть ли не в срок недели уподоблялись самым бывалым – а наибольший вес здесь имели люди грубого склада и буйного нрава.

Франк Браун тоже имел какой-никакой вес. На второй же день он запер рояльную крышку на ключ, устав от несносных «Вешних пташек» в исполнении ротмистра, и сперва присвоил себе единственную отмычку, а затем и вовсе выбросил ее в грязь под крепостным валом. Еще он привез сюда ящик с пистолетами и целыми днями упражнялся в стрельбе. Что же касается выпивки и ругательств, в этом он вполне мог соперничать с кем угодно в крепости.

А ведь он, собственно, сперва радовался этим летним месяцам заточения! Привез с собой много книг, новые перья и бумагу. Он думал, что сумеет здесь работать, радовался заранее вынужденному одиночеству. Но за все время Франк не раскрыл ни одной книги, не написал даже письма. Он сразу втянулся в дикий ребяческий хаос – состояние, противное ему самому, но все ж неотступное, прилипчивое; он ненавидел своих товарищей – любого из них…

Франк скучал и стал уже придумывать, что предпринять, когда однажды, нежданно-негаданно, камердинер принес ему письмо от профессора.

Франк долго колебался, распечатывать ли конверт. Какое ему дело до этой старой обезьяны? Давно уже они не виделись. Да-да… в последний раз это было ровно два года тому назад, в тот памятный вечер, когда он убеждал старика дерзнуть на замечательный опыт и бросить вызов природе. Создать существо-альрауну… два года уж минуло; Франк успел уже было за это время забыть о своем фантастическом предложении. Вскоре после того вечера он перешел в другой университет, где и сдал благополучно экзамены. Теперь вот – торчал в лотарингском захолустье и занимался у присяжного адвоката. Занимался?.. В сущности, продолжал ту самую жизнь, какую вел студентом, – был своим человеком среди гулящих женщин и вообще в той среде, где не любят думать над жизнью и не церемонятся с приличиями. И очень уж он не любил, когда над ним начальствуют! Да, ему приходилось прогибаться, работать – от случая к случаю; но работу его начальство всегда называло ерундой. Как только появлялась возможность, он уезжал, отправлялся в Париж, и Монмартр был ему куда милее какой-то там конторки. Но, в сущности, он не знал, чем все это кончится. Несомненно одно: никогда не выйдет из него юриста, адвоката, судьи, даже чиновника. Но что же предпринять? Он жил изо дня в день, накапливал все новые и новые долги. Франк все еще держал в руках письмо: хотел открыть, но в то же время что-то подсказывало ему отослать его в таком виде обратно. Это стало бы пусть запоздалым, но лучшим ответом на письмо, полученное им от милейшего дядюшки два года тому назад. То послание так оскорбило Франка, что он – шутка ли! – не мог забыть его до сих пор.