Глава третья
Вдохновитель Альрауны

До Лендениха, где находился дом тайного советника, было полчаса езды; всю дорогу тен Бринкен и его племянник молчали. Франк сидел, откинувшись назад и полузакрыв глаза, весь погруженный в свои мысли. Тайный советник внимательно наблюдал за ним. Наконец экипаж покатился, подпрыгивая, по ухабистой мостовой. Так встретила их деревня Лендених. В центре ее располагалась большая усадьба Бринкенов с садом и парком, занимавшими почти четырехугольное пространство. Главный дом находился внутри, на улицу же выходило несколько второстепенных старых построек. Карета повернула за угол мимо ниши со статуей св. Непомука, покровителя деревни. Ниша была вделана в каменную ограду господской усадьбы. Перед статуей, украшенной цветами, теплилась неугасимая лампада.

Въехав в ворота, открытые привратником, карета остановилась у подъезда.

– Принеси нам вина, Алоиз, – велел тайный советник служке, вышедшему навстречу, – мы будем в библиотеке. – И обратился к племяннику: – Ты останешься у меня ночевать, Франк, или приказать кучеру дожидаться?

– Ни то ни другое, – ответил Франк, – я пойду в город пешком.

Они пересекли двор. Дом был одноэтажный, невысокий; собственно говоря, состоял он из одного огромного зала, куда вела небольшая передняя. По бокам располагались два небольших покоя. У стен стояли стеклянные витрины с разными предметами римской эры: все это добыли из разграбленных гробниц. Пол устилали тяжелые ковры. Обстановку дополняли два письменных стола, два-три дивана и несколько кресел.

Двое вошли. Профессор положил деревянного человечка, все время находившегося у него в руках, на один из диванов. Служитель зажег свечи и принес из погреба запыленную бутылку.

– Можешь идти, – сказал ему профессор, – но не ложись еще – племянник не будет здесь ночевать, тебе придется его выпустить. – Когда служитель вышел, профессор чуть придвинул кресло к племяннику и уселся возле него. – Итак?

Франк отпил несколько глотков вина. Взяв в руки человечка, стал его рассматривать.

– Все черты ясно выступают теперь. Вот глаза, вот нос, вот рот. Взгляни-ка, дядя, не кажется ли тебе, что он скалит зубы? Руки у него коротковаты, а ноги срослись до колен. Курьезная вещица. – Франк поднял человечка, повернул его в одну, потом в другую сторону. – Осмотрись, человечек, – сказал он, – здесь твоя новая вотчина. У господина Якова тен Бринкена ты еще более на месте, чем в доме Гонтрамов. Ты стар, – продолжал он. – Тебе четыреста-шестьсот лет, может быть, и больше. Отца твоего повесили, потому что он был убийцей или конокрадом, а может, он высмеял в стихах какого-нибудь барона или епископа. Все равно, по понятиям своего времени он считался преступником – и его повесили. И вот последней жизнетворной каплей, последним плевком жизни но оплодотворил землю и создал тебя, странное существо. Земля, мощная, огромная, создала тебя, жалкого, безобразного человечка… В полночь, дрожа от страха и шепча заклинания, они выкопали тебя на распутье. И в первую же минуту, когда ты при свете месяца явился в мир, ты увидел своего отца, висящего на виселице. Отца твоего они повесили, а тебя заботливо унесли к себе в дом. Отныне ты должен был обогащать их: приносить деньги и любовь. Они знали, что ты вместе с тем принесешь им и страдания, доведешь до отчаяния и в конце концов до смерти. Они хорошо это знали и все ж приходили на распутье, с заклинаниями выкапывали тебя и уносили домой, рискуя всем ради золота и любви…

Тайный советник покачал головой.

– Надо отдать тебе должное, – сказал он, – у тебя славное воображение: ты фантазер.

– Да, – согласился Франк, – такой же, как и ты.

– Я? – Профессор улыбнулся. – Но, кажется, моя жизнь протекла довольно реально.

– О нет, я с этим не согласен, – возразил Франк. – Все дело в том, что ты считаешь свои фантазии реальностью. Взять хотя бы твои опыты. Для тебя это не больше чем забава – может быть, когда-нибудь к чему-нибудь приведет. Ни одному человеку в здравом уме не пришло бы в голову то, что тебе, чертов ты фанатик. И только человек с дикой фантазией, только человек, в чьих жилах течет кровь Бринкенов… только такой может дерзнуть на то, на что дерзнешь ты.

– Ты бредишь, любезный друг, – прервал старик недовольным тоном, хотя и видно было, что он польщен. – Как ты можешь с такой уверенностью решать за меня, на что я дерзну или не дерзну… Тем более что я еще и понятия не имею, о чем идет речь.

Слова эти не смутили Франка. Когда он заговорил, в голосе его звучала уверенность.

– Ты дерзнешь, я в этом убежден. Дерзнешь уже потому, что осуществить это кроме тебя никто не в состоянии. Конечно, есть несколько ученых, возделывающих ту же колею, что и ты. Кое-кто из них ушел даже дальше тебя. Но они все – нормальные люди, сухие, деревянные рабы науки. Они высмеют меня, когда я выскажу им свои мысли, назовут меня дураком. Или, может быть, вышвырнут меня за дверь за то, что я осмелился обратиться к ним с такими безнравственными предложениями. Шутка ли – пойти наперекор природе, дать ей щелчок по носу. Но ты, дядя Яков, не высмеешь меня и не погонишь взашей. Тебя это подзадорит так же, как и меня. И потому ты – единственный человек, способный на это пойти.

– Но на что же… на что, черт побери? – воскликнул тайный советник.

Франк встал, взял бутылку и наполнил оба бокала до краев.

– Чокнемся, старый волшебник, – сказал он, – чокнемся. И пусть и из твоих замшелых мехов польется молодое вино. Чокнемся, дядя Яков, и да здравствует… твой ребенок.

Он выпил залпом свой бокал и подбросил его к потолку. Тот разлетелся в куски, но осколки почти бесшумно посыпались на ковер. Франк придвинул кресло ближе к старику, сел и приступил к изложению своей мысли:

– Итак, слушай, дядя. Тебе уж, наверное, надоели мои предисловия, но не сердись, они помогут мне лучше разъяснить мою мысль. Вот что я хочу сказать. Ты должен обратить старинное поверье в действительность, должен дать жизнь искусственному человеческому существу. Не все ли равно, чему обязан своим происхождением миф? Не все ли равно, что он – плод глупости, невежества или мистицизма? Ты сделаешь старую ложь правдой. И ни один профессор, как бы ограничен он ни был, не посмеет отрицать ее. Вот как, по-моему, это должно осуществиться. Преступника найти легко. Испустил ли он дух на распутье или в другом месте, безразлично. Мы – люди, шагнувшие далеко вперед. Наша гильотина на тюремном дворе – последнее слово современной юстиции, она гораздо удобнее. Удобнее не только для закона, но и для тебя – благодаря твоим связям не так трудно найти дорогой материал и вырвать у смерти новую жизнь. А земля? Пойми, что подразумевается не она, а свойство ее – плодовитость: земля дает всходы от семени, доверенного ее опеке. Она питает семя, дает ему силу, превращает его в плод. Не так ли создана и женщина? Но что есть земля как не производительница, готовая к услугам миллиардов. Вот уже тысячелетия, как все, в чем есть жизнь, оплодотворяет ее. Вот почему ты должен избрать матерью такую женщину, что рада всякому зовущему. Не в силу нужды, не в силу несчастья, а исключительно в силу темперамента. Ты богат, ты найдешь такую, как надо, – бессовестную блудницу. У тебя есть опыт в таких делах… Что из этого произойдет, тебе известно. Ты добьешься того же, что тебе удалось уже с обезьянами и морскими свинками. Надо только пожелать!

Франк Браун порывисто встал и в упор посмотрел на старика; глаза его блестели. Старик твердо выдержал взгляд.

– А затем, любезный друг, – полунасмешливо спросил он, – когда опыт удастся, что же тогда, когда на руках твоих будет живая мандрагора?

– Тогда, – ответил Франк, медленно отчеканивая слова, – тогда по этому волшебному существу мы проверим, сколько правды в старой сказке. И заглянем в самые глубочайшие тайники природы.

Профессор хотел что-то сказать, но Франк перебил его.

– Тогда, – продолжал он, – может быть, нам удастся выяснить, существуют ли такие таинственные начала, что сильнее всех известных нам законов природы. Выяснится, стоит ли эта жизнь того, чтобы интересовались ею даже и мы.

– Даже и мы?

– Да, стоит ли она, чтобы интересовались ею я, ты и те двести-триста человек, что выше жизни… и все-таки ведут такое же жалкое существование, как и все… Послушай, дядя Яков, – вдруг спросил он, – веришь ли ты в Бога?

– Верю ли я в Бога? Какое это имеет отношение к…

– Отвечай, отвечай, – настаивал Франк, – верующий ли ты?

– Что тебе до того?.. Конечно, разумом… основываясь на данных науки… я… не верю в Бога. Но чувством… Впрочем, чувство – нечто, не поддающееся контролю, нечто…

– Итак, дядя, чувством?..

Профессор жался и ежился, стараясь уклониться от прямого ответа.

– Ну да, – сказал он наконец, – если быть откровенным… иногда… крайне редко… в особенных случаях…

– Тогда ты все-таки веришь в Бога? Я так и думал. Все Бринкены были таковы. И вот почему ты это сделаешь. Ты должен это сделать, и нет тебе никакого выхода. Потому что тебе дано то, что дается одному из миллионов: дана возможность испытать Бога. Если Он существует, то Он должен дать ответ на этот дерзкий вопрос.

Франк Браун замолчал и стал ходить большими шагами по залу. Затем остановился, надел шляпу и подошел к старику.

– Мне пора, – сказал он, – я пойду… Итак, ты это сделаешь?

Старик не сразу ответил.

– Я… я не знаю, – выдавил он.

Франк взял со стола деревянного человечка и сунул его в руки Якову.

– Вот, – голос его звучал насмешливо, – посоветуйся с ним. – И затем студент тихо прибавил, обнажив в улыбке блестящий ряд зубов: – О, я-то знаю, ты это точно сделаешь.

Он направился к выходу, но у дверей остановился.

– Еще одно слово, любезный дядюшка: если ты решишься, то…

– Я все-таки не знаю…

– Ладно, об этом я не спрашиваю. Но если все-таки решишься, то не приглашай присутствовать на церемонии зачатия княгиню.

– Почему? – чуть удивленно спросил профессор.

– Потому что, – голос Франка звучал торжественно и серьезно, – это слишком святое.

Затем он вышел.

Он покинул дом, зашагал через двор. Скрипнула, приоткрываясь, калитка, а потом сухая рука слуги затворила ее обратно. На улице Франк остановился у образа св. Непомука, внимательно изучил его взглядом.

– О, дорогой святой, – обратился он, – тебя ублажают цветами и хранят огонь в твоих лампадах, подливая туда масло. Но превозносит тебя не тот дом, что дал тебе приют, – здесь тебя ценят в лучшем случае как предмет антиквариата. Хорошо, что народ все еще уповает на твою силу! – И Франк вполголоса пропел:

 
Возле речки мелкой да тоненькой
Повстречал меня Иоанн святой,
Приобнял да за плечи, утешил.
Да спровадил домой, осенив крестом,
Воды холодные мимо пустил,
От затопленья дом сохранил
И исчез, как свет свечки умершей,
Только запах оставив речной
По себе…
 

– Бедный старый истукан, – продолжал он, – легко тебе защищать это селение от вод холодных – ведь отсюда до Рейна три четверти часа! К тому же Рейн здесь усмирен и течет сквозь каменные пальцы берегов… Но все же постарайся, благочестивый Непомук, спасти этот дом от потопа, грозящего обрушиться на него! Ты люб мне, о каменный истукан, ибо ты – заступник моей матери. Зовут ее Иоганна Непомукина… да к тому же Хубертина, так что ее никогда не покусает бешеный пес. Ты ведь помнишь, как она появилась на свет в этом доме – в день, посвященный тебе? Потому она и названа в честь тебя, Иоанн Непомук! А поскольку я люблю ее, мой святой, то хочу предупредить тебя – в память о матушке… Здесь, в доме, этой ночью поселился другой святой… нет, совсем наоборот – нечестивец. Этот маленький человечек не каменный, как ты, не разодетый в пышные одежды – он всего лишь из дерева и очень жалок в наготе своей. Но он так же стар, как и ты, а может, и того старше, – и ему приписывают особое могущество. Так попробуй, святой Непомук, доказать ему свою силу! Один из вас должен пасть – ты или этот человечек, – и тогда решится, кому быть хозяином в доме Бринкенов. Покажи, мой святой, на что ты способен.

Франк Браун снял шляпу и сотворил крестное знамение. Робко улыбнулся – и пошел быстрым шагом по дороге. Вышел в поле, полной грудью вобрал свежий ночной воздух. Дойдя до города, замедлил шаг – там, в аллеях, под каштанами в цвету, – и побрел, о чем-то мечтая и тихо напевая под нос.

Вдруг он замер, явно колеблясь мгновение, – и, развернувшись, пошел назад. Юркнул налево, к широкой Баумшулер-Вег. Остановился, проверил, нет ли хвоста; в один прыжок перемахнул через низкую стену, спрыгнул наземь по ту ее сторону. Пробежал по тихому саду к большой красной вилле.

У ее стен он встал столбом, глядя напряженно вверх. Короткий пронзительный свист разнесся в ночи: одна, вторая, третья трель. Где-то залаяла гневно собака; а здесь, наверху, над его головой, тихонько отворилось окно, и показалась светловолосая женщина в белой ночной рубашке. Ее голос прошелестел сквозь темноту:

– Ты ли это?

– Да, я, – откликнулся он.

Она отступила назад в комнату, но тотчас же вернулась. Взяла носовой платок, что-то завязала в него и бросила вниз.

– Вот тебе ключ! Но ступай тихо, как можно тише, чтобы родители не проснулись!

Франк Браун взял ключ и поднялся по маленькой мраморной лестнице, открыл дверь – и вошел. Но пока он наугад, во мраке, пробирался наверх, губы его шептали:

 
Приобнял да за плечи, утешил.
Да спровадил домой, осенив крестом,
Любовь горячую отвадил от глаз,
От возгорания сердце спас
И исчез, как свет свечки умершей,
Только запах оставив речной
По себе…