Нарисую карту дорожную

 
Звёздный иней, размноженный принтером,
Покрыл стеклянные поверхности.
Множитель множит снежную крупу в Питере.
Голуби сизые
на деревянных карнизах,
как в перхоти…
 
 
Бреду по улице Балтийской,
потом к метро «Нарвская».
Крупа сверху сыпет, народа почти нет.
У меня, у дуры-умницы, не лучший момент —
Ботинки промокли (не барские).
 
 
Надо сказать,
Что бабушкины штиблеты
выдержали бы мокротень эту.
Нравы и профессионализм были другие —
Обувь шили
Поколений на пять.
 
 
Питер напоминал мне всегда склеп,
Скорее – изысканный искусственный сад,
Который замер на двести лет
сто лет тому назад.
И все скульптуры – из прошлого сна, после вертепа.
Что-то вокруг иногда движется…
Но я – одна,
сама в себе,
совершенно одна,
Слышу шум – листья ветром колышутся.
 
 
Девчонка в веснушках
ключиком заводит игрушку —
Это она запускает Питер.
Так эта девчонка я – участница этой игры и зритель.
 
 
Вот увидела белого поводыря
и слепого святителя
в белых одеждах,
Прошли медленно, размеренно мимо меня,
Не оставив надежды.
 
 
А может быть, это знамение,
предупреждение,
знак какого-то чуда?
Чудеса сбываются – я на Невском
телепортацией скудной.
 
 
Захожу в книжный магазин «Все свободны»^[20],
Продавец здоровается: «Что Вам угодно?»…
Всё умеренно, всё измерено, всё правильно
И по времени, и по правилам,
Но всюду жертвы, подобные
библейскому Авелю^[21].
Жизнь по бумагам – бумажная,
Каждое происшествие – важное,
И даже крупа с неба, влажная,
Отразится строкой бумажной.
 
 
В книжном «Все свободны»
купила книг груду,
Иду по проспекту с мыслью занудной:
«Все свободны»,
Но всюду жертвы, подобные
Библейскому Авелю.
За что, почему, из-за кого, из-за Сталина?
 
 
Звёздный иней, принтером размноженный
На поверхности листа А4,
Сотру резинкой, нарисую карту дорожную
С маршрутами жизни счастливой.
 

Вкус сушёного урюка

 
Коллапс, жара и стрессы.
Жизнь продолжается с натужным интересом.
И в отрицательных зарядах
Пытаюсь отыскать всё то, что радует.
 
 
За много лет я вылезла из брюк,
Надела платье, заплела косицу.
Ромашковое поле часто снится
И вкус сушёного урюка,
 
 
И дети в лунной ночи на полатях,
И весь животный мир на огородах,
И переходы
от борща к занятиям,
Всему тому, что было в обиходе.
 
 
Но, может быть, всё это только сон
И стон души от разных неурядиц —
Стою у зеркала, перебираю пряди
И слушаю, в ушах тоскливый стон.
 
 
Реально – еду, как всегда, в метро,
И рифмы трогают своей избитой формой.
А новая реформа на платформе,
Там девочка-японка, в кимоно?
 
 
Нет, домино —
рисунок на футболке
И солнце, как японке
без него?
В груди, на полке —
маленькое солнце,
Как оберег от страшного всего.
 
 
А у меня – луна, ночное небо
В одном из ящиков, в сплетенье солнечном.
Пишу стихи хвалебные и хлебные,
Они – на чёрное и белое заточены.
 
 
Вокруг меня народ, я – в мнимом
одиночестве. В дорогах длинных
и порой коротких
Мы все плывём
в одной трухлявой лодке.
И только лучик солнца в окоём.
 

21.06.2021

О влюблённых в самом деле

 
На улице старинной, на Неглинной,
в ажуре светотеней тополиных,
На лавочке небесно-синей,
бомжует весь всклокоченный, в сединах,
С глазами цвета ягоды маслины,
в плаще помятом и довольно длинном,
Испачканный землёй и ржавой глиной,
Сегодня, в XXI век,
Без крова, без защиты Ч е л о в е к.
 
 
Он, видно, был недавно в магазине,
держал в руках потёртую корзину.
В корзине хлеб, два огурца, и пиво,
и крупная, с бочком помятым, слива.
И бомж на лавке расстелил газету
с изображением летящей вниз кометы.
Похоже было, бомж кого-то ждал,
достал из пачки сигарету
И закурил, затяжкой наслаждаясь,
и кольца выдымил играя.
Счастливые минуты предвкушая.
 
 
Тут появилась женщина под стать:
Голубоглазая, в сиреневом с оборкой платье.
Бомж к ней: «Ну сколько можно ждать?»
И что-то продолжая лепетать,
понять бы.
Она в ответ: «А может, целый век,
я – женщина, я тоже человек».
И села рядышком, в ажуре теневом,
Достала из пакета чебурек.
Теперь на лавочке они сидят вдвоём
(сценический эффект) —
 
 
И бомж, обняв свою родную, милую,
сказал: «Прости, меня, подружка Лилия,
Сегодня я не мыт и в глине я,
Такая нынче жизни линия.
Ты не франтиха, я не франт,
Но я достал на праздник провиант:
Вот пиво из Крыма с “Пивоварни Ант”,
Вот вобла и в коробочке салат…»
 
 
Бумажные стаканчики в руках —
В них пиво в нежно-белых пузырьках.
«За нас, – сказал, как лещ сушёный, бомж, —
Мы пьём за нас за праздничным столом».
 
 
Он сливу из корзины достаёт —
Своей любимой сливу подаёт.
«Спасибо, милый», – очень, очень тихо
Шепнула седовласая бомжиха.
 
 
Исчезли тени, и ажур пропал…
В баллоне пива на один стакан.
Любимой бомж Есенина читает.
И вдруг на фразе «…роща золотая»
Их страж порядка с лавки прогоняет.
 
 
Забрав остатки пиршества, бомжи,
Обнявшись, вместе по дороге шли.
Был тёплый вечер, тополя шумели
О счастье их – влюблённых в самом деле.
 

Набирает обороты ускорение

1

 
Тушино, Сходненская, Нелидовская чистая,
На зеркальном асфальте жёлтые листья,
Деревья в пышном осеннем наряде.
Заря, заряд – еду в парк «Зарядье» —
В новую московскую аорту.
Сегодня мне вполне комфортно,
Но во всём минусы и плюсы,
Вспоминаю гостиницу «Россия» с грустью,
Пролетаю новые станции,
Слава богу, без сигуранцы^[22].
В Москве новодел повсеместный,
А что будет через полвека, интересно.
 

2

 
Думаю,
Ни станций мелькания, ни гуда
Колёсного не будет,
Просто закроем глаза —
И окажемся за…
Далеко от цивилизации, в за-хол-устье,
Для желанной любовной грусти…
Или наоборот – у райских ворот,
Или в «Райском саду» Эрнеста Хемингуэя
На Французской Ривьере.
 

3

 
Столетие не первое набирает обороты ускорение.
Вот во времена Дон Кихота
Рыцари – на лошадях.
Романтике сегодня – крах.
 

4

 
Ускорение опережает время —
Потери, потеря
Знакомых впечатлений.
Душевное тление,
Без сумасшедшей радости.
Иные синтетическая пища,
Синтетические сладости.
Отравленным воздухом город дышит.
Исчезают природные храмы,
Но живы, пока живы мы, как ни странно,
Приспособились, как тараканы.
И все немного не в себе.
Недовольные блеют: «Б-е-е-е…»
Транспорт с наполнением – в прострации,
Но мелькают станции…
 

5

 
Уменьшается население.
Пробуждается новое поколение,
Которое мутировано,
Без сочувствия, но вполне мирное,
Красивое, как на подбор —
В мире мутированном, другом.
Почти электронные мыслители,
Они – «Мира жители».
У них Родина – вся Планета.
Глобализация века,
Поэтому необходимо ускорение,
Не до гнетущих впечатлений,
А дивных… Беречь время? —
Для наивных…
Ускорение со временем!
 

6

 
Остановка на «Пушкинской»
Продолжительное время.
Лица – недобродушные —
Скопление,
Заряд,
Напряжение —
Теракт?
Терпение, терпение, терпение.
Все ждут,
Через пятнадцать минут
Налажено движение,
Уже без торможения.
 

7

 
Снова вспомнила Дон Кихота, Дульсинею,
Любовь, а как быть с нею
Лет через пятьдесят?
Взгляд во взгляд,
На ходу заряд,
Искры —
Дитё готово – выскочило…
Какие тут соловьиные рулады,
Когда все дороги ведут к аду…
 

8

 
Дети в инкубаторах —
Дети Планеты без отца и матери —
Карлсоны,
карлсоны,
карлсоны.
Они летают, проказят в детской фазе,
Немного разные —
Белые, жёлтые, красные,
Лупоглазые, узкоглазые, —
Они раздирают на части Фрекен-бок…
Бог празднует хаоса срок.
С эмоций, добродетели,
любви и знаний собран оброк
сто процентов,
без свидетелей…
В плаценте
«Колобок»
Выпекается на солнце,
На самом донце…
 

9

 
Выхожу на станции «Охотный Ряд»,
При параде —
В спортивном наряде,
С рюкзаком в руке,
Иду в сторону, к Москве-реке,
В парк «Зарядье»…
 

Поэмки дорожные

В метро

 
Почему стоим, опять задержка,
до «Черёмушек» длинный простой.
Все привыкли, спокойно сидят в ожидании
случая кармы иной.
 
 
А черёмуха голову крýжит,
слезит глаза.
Ужас – из баллончика, ужас.
Но без баллончика нельзя.
Вот такая ассоциация, других нет.
В третьем столетии года двадцатого
Билет
Постоянный – в один конец.
Проблемы растут, решения отсутствуют,
давит корсет —
Пандемийной спиралью мы все повержены,
Завтра кто-то проводит всех.
 
 
Следующая станция – «Ленинский проспект» —
Респект,
К площади Гагарина,
Космос исправит.
На Марсе, Луне вчера побывали,
Оставили следы и микробы оставили.
Атас!
Летите, планеты, от нас
подальше.
Ничего хорошего с нами не будет.
Кроме космического сбоя,
Кроме грубой фальши
И поцелуя Иуды —
Заблудье.
 
 
Вот такой пессимизм без надежды,
Без улыбки раскосых сощуренных глаз,
Не измерит его ватерпас^[23].
 

23.04.2021

Под знаком SOS

 
Жан близорук, с прищуром глаз,
Он носом водит по строкáм,
Он далеко не Карабас,
Он нежная печаль векам.
 
 
Он капли слёз ронял всерьёз
Над образом Джульетты милой.
В тени сусальных старых грёз
Ромео взгляд возник орлиный…
 
 
И я в метро, я – Карабас,
И здесь вокруг всё куклы
На ниточках незримых. Глаз
ищет их в пространстве смутном.
 
 
Здесь Арлекины все в печали,
Здесь изначально, без сюжета,
Свободно стук колёс встречали
Абстракции с холста мольберта…
 
 
Да, Год культуры. Да, всё прекрасно,
И фуга шума безопасна.
В вагонах длинных всё пассажиры,
На лицах мины, глаза – инжиры.
 
 
Кто спит угрюмо, а тот – в мобильном,
Тот с видом умным играет с Джинном,
А кто стоит, согнувши спину,
Расставив ноги, сидит детина.
 
 
А рядом тётя читает руны,
А на обложке вода и дюны.
А кто-то просто немило смотрит,
А кто-то милостыню просит.
 
 
Он «кто-то» – дядя с одной ногой,
Он там, в Афгане, служил с лихвой,
Вот отслужился, в коляске едет,
А был служивым и не был беден…
 
 
Под стук колёс в жизни короткой,
Под знаком SOS в цветных обёртках,
На остановках кто-то выходит,
На остановках кто-то заходит.
 
 
Ступни упадка… Привыкли вроде
В сквозном порядке, как при погоде,
Когда всё пасмурно и солнца ждать
Пока напрасно, но надо жать
 
 
На все педали. Вот я и жму
В своих сандалиях, всё по уму —
В музей Булгакова, к святым поэтам,
И дождик капает в разгаре лета…