Цитаты из книг автора «Гай Дойчер»

Наконец, еще одна причина, которая может замедлить создание новой морфологии, – это важнейший признак сложного общества: письменность.

История индоевропейских языков за последнюю тысячу лет – хороший пример последнего случая. Немецкий лингвист XIX века Август Шлейхер замечательно сравнил чрезвычайно длинный готский глагол habaidedeima[183] («иметь» в первом лице множественного числа прошедшего времени сослагательного наклонения) с его кузеном в современном английском – односложным had и уподобил современную форму статуе, которую долго катало по руслу реки и стерло ей руки и ноги, так что осталось что-то вроде полированного каменного цилиндра.

В книге «Развертывание языка» я показывал, что слова постоянно подвергаются противоположным воздействиям сил разрушения и созидания. Силы разрушения черпают энергию из довольно неэнергичной человеческой черты – лени. Тенденция к экономии усилий ведет носителей к спрямлению углов в произношении, и со временем накопившиеся эффекты таких срезаний могут ослаблять и даже нивелировать весь набор окончаний, таким способом делая структуру слова намного проще. Забавно, что та же самая лень стоит за созданием новых сложных словесных структур. Пройдя мясорубку повторов, два слова, которые часто появляются вместе, затираются и в итоге склеиваются в одно слово – вспомните английские I’m, he’s, o’clock, don’t, gonna. Таким путем могут получаться более сложные слова.

Недавние исследования уверенно подтвердили выводы Перкинса и показали, что языки больших обществ более склонны к упрощенной структуре слов, в то время как языки малых обществ чаще кодируют внутри слова множество семантических различий.

Не совсем так. Хотя популярные источники могут не вполне соответствовать высочайшим стандартам академической точности, изображаемая ими картина в целом основана на реальности. В самом деле, аборигены действительно часто используют грубые и внеграмматические языковые конструкции: «не деньги не дали», «нет мог сделать», «очень много я был спать», «раньше долго я не иметь проблемы» («я давно не попадал в неприятности»), «я они шли шли шли темно» (мы продолжали идти, пока совсем не стемнело). Все это аутентичные примеры речи аборигенов.

Расхождение между грамматическими системами – изрядный вызов идее нативистов о врожденной универсальной грамматике: будь правила грамматики закодированы в генах, следовало бы ожидать, что грамматика всех языков будет одинаковой, и тогда трудно объяснить, почему грамматики вообще варьируются в каких-то основных аспектах.

Еще лучше свобода культуры проявляется в области грамматики, поскольку грамматические структуры по своей природе более абстрактны, а, как мы уже видели, в сфере абстракции хватка природы значительно ослабевает. Один бросающийся в глаза аспект грамматической системы, варьирующийся в языках мира, – это порядок слов. Нам кажется, например, что японский и турецкий языки организуют слова и грамматические элементы задом наперед. В «Развертывании языка» я обсуждал примеры вроде турецкой фразы: Padişah vezir-ini ordular-ɩ-nin baş-ɩ-na getirdi, где при буквальном переводе каждого элемента

Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.

Но к 1900 году благодаря работам Вильгельма Вина и Макса Планка стало ясно, что в действительности длинноволновой красный свет имеет самую низкую энергию.

. Когда мы все-таки говорим о вкусе отдельно от конкретного фрукта, мы полагаемся на самые смутные противопоставления, вроде «сладкий» и «кислый». Когда они говорят о цвете, абстрагируясь от объекта, они полагаются на расплывчатые противоположности «белый/ светлый» и «черный/темный». Мы не находим ничего странного в применении «сладкого» к широкому спектру разных вкусов, и мы радостно говорим «сладкий, как манго», или «сладкий, как банан», или «сладкий, как арбуз». Они не считают странным применение слова «черный» к большому набору цветов и рады сказать «черный, как лист» или «черный, как море за рифами