Следующее, параллельно снятое видео показывает внутренность освещенного ангара, изборожденного рельсами и открытого в сторону платформы. Грузовиков еще нет, но в ангаре что-то делается. В выжидательной готовности там замерли погрузочные роботы, затем задняя стенка приходит в движение. Поднимаются шторные ворота, и раскрывается затененный куб, размеры которого трудно оценить. Вместо дна у него зияет шахта, из глубины ее проникает рассеянный свет, интенсивность которого нарастает, затем из подземелья поднимается решетчатая структура – устойчивая, освещенная светодиодными трубками клетка, в ней громоздятся зловеще черные ящики. Лютер завороженно смотрит, как лифтовая платформа останавливается на уровне пола ангара, вооруженные люди занимают свои посты. Один великан выглядит так, будто его смастерили в отделении компании «Маттел» как игрушку супергероя, и его пальцы порхают над планшетом. Ящики приходят в движение – вернее сказать, бортовые грузовики под ними катятся по своим рельсам к платформе, эскортируемые роботами и людьми, – и, несмотря на отсутствующие звуки и дистанцированный угол зрения, царящее там напряжение можно потрогать руками.

Рут подается вперед.

– У них на спинах двойные резервуары с горелками…

– Огнеметы, – кивает Лютер.

– Для чего им огнеметы?

Великан поднимает голову от своего планшета и смотрит прямо в камеру. Тами даже отпрянула. Какой-то своеобразный момент: кажется, что он засек их троих в маленькой комнатке в Лойолтоне, – но на самом деле камера его совсем не интересует, и Лютер испытывает облегчение.

– Он не знает.

– Что? Не говори загадками.

– Что его снимают, – говорит Лютер. – Я имею в виду, он знает, что комплекс находится под видеонаблюдением для охраны, но о том, что Пилар смотрит и все архивирует, он не подозревает.

Вагоны останавливаются. Роботы берут перегрузку на себя и взгромождают ящики на платформу, где находятся грузовики. В зернистой дали прорисовываются знакомые очертания горной цепи, и Тами говорит запоздалое:

– Вон там пик Бекворта. Это горы Пламаса.

Снятые с юга. Разумеется.

– Ферма. – Лютер усмехается через ноздри. – Ну, ясно же! Мы на ферме.

– Где прошлой ночью якобы никого не было, – дополняет Рут. – Если верить ван Дэйку.

– Все-таки были. Охрана.

– Окей, это похоже на охрану. Они до такой степени настороже, будто рассчитывают на появление Годзиллы.

– Тами, достаточно. Покажи нам последнее видео.

Которое, как он надеется, раскроет им происхождение груза, а может, его свойства, ведь пока что они увидели только переходный мостик.

Дважды та же картина. Свободно парящий, без перил, мостик, снятый с точки его начала – или его конца, это как посмотреть. Несущие элементы на переднем плане находят свое соответствие там, где мост завершается, глаз камеры смотрит по центру и с некоторой высоты за прямолинейным движением и оставляют без ответа вопрос о длине, ширине и содержимом ящиков, как и о свойствах помещения, которое они пересекают. Лютеру кажется, что он видит переливы, вытекающие из одного в другое состояния столь смутной природы, что едва ли можно вести речь о тени или освещении. Сплошная непрерывность всех углов и стенок, без дна и крышки. В них всегда парит конструкция, не выказывающая никаких форм, поддающихся определению, и светящиеся тела искать напрасно. Единственно вратообразные выемки и двусторонние двери там, где они заканчиваются как обрезанные, позволяющие делать вывод о материальном ограничении.

– Почему мы видим двойную сцену? – удивляется Рут.

– Мы не видим. Тут стальной переносчик – слева равномерно светлый, справа свилеватый, как от материальной окраски. Естественно! Они осматривают мостик из противоположных перспектив. Образование, идентичное зеркалу в среде, отсутствие свойств которой кажется тем призрачнее.

– Что это, ради всего святого? – шепчет Рут. – Где это?

«Изменения и переливы его не касаются, – думает Лютер. – Скорее муар, извивание пространства, будто что-то движется вплотную под его поверхностью, бесцельно и вяло. Нет, еще другое. Нечто уже в пространстве, промеряет его, но все же невидимо, так что лишь искаженное действие мимолетности попадает в восприятие». Таймкод проходит деление в десять часов.

– Теперь надо бы постепенно что-то…

Обе камеры отключаются.

Внезапно экран наполняется белым шумом, потом опять возвращается мостик, сперва призрачно слабо, едва различимо в этой каше пикселей, быстро приобретая контуры и форму, снова остро-резкие. Лютер тянется через плечо Тами, останавливает, и они таращатся на замерший момент – на черные, как ночь, ящики в центре мостика. Становится ясен и размер обособленных конструкций – протяженностью в сотню метров, шириной с автостраду. Неизменно загадочно течет пространство, и Лютера охватывает представление, что ящики могут иметь свой исток в кружении и растягивании облаков, как из хаоса мозговых токов проступают слова и превращаются в ясные мысли. Он запускает продолжение фильма. Одни из ворот в «изголовье» мостика порождают вооруженных, в сопровождении роботов-грузчиков и бортовых грузовиков – следовательно, борозды – это рельсы; великан подходит к одному из ящиков и обнажает поле действия, остальные идут на дистанции, их автоматы на изготовку. Медленно выползает наверх ящик…

В комнате Тами было бы слышно упавшую иголку.

– Резервуар? – гадает Рут.

Молочно-бледная пластина, которая простирается на всю ширину, пульсирует от света. Прорисовываются очертания, намеки, аморфность, лишенная черт, как макроскопированный фрагмент черно-белого фото, и тем не менее то, что находится позади пластины, не вполне чужеродно. Это будит ассоциации так же, как и лишает возможности его отнести к чему бы то ни было. Лютер видит привычное в непривычном, подобно миру клеточных структур, но что он видит в действительности? Что он может видеть на расстоянии? Ящик отдален на пятьдесят метров, едва его черная броня расползется в стороны, как тут же смыкается снова, и игра теней скрывается от взглядов. И вероятно, все это было бы не столь путано, если бы в память Лютера не въелось последнее впечатление перед тем, как свет окончательно иссяк: что тени двигались едва воспринимаемым, столь же гипнотизирующим, сколь и отталкивающим образом – вызывающее содрогание растяжение и ощупывание, сонное и голодное, как будто что-то в резервуаре очнулось и теперь рвется наружу – в мир, к которому оно не принадлежит.

* * *

Когда они вернулись на террасу, в кафе было оживленно. Дарлин отделилась от своих разговоров с посетителями и подошла к ним.

– Ну? Случай решен?

– Безумие, – прошептала Тами, все еще не придя в себя.

– Этот мостик… – Рут надела свои темные очки. Вечернее солнце обрисовало ее черты мягче и проявило ту калифорнийскую девушку, которая в ней давно пропала. – Говорю вам, он впадает в грузовой лифт! Он протягивает это… это… черт, как бы это назвать…

– Пространство, – подсказал Лютер.

– Пространство, которое выглядит как закуска к поганой вечности, я имею в виду… – Ее руки двигались, пытаясь выудить слова. – Не проблема найти тот двор и ангар, но где тот проклятый мостик?

– Там же – на ферме.

– Очень глубоко в земле, – благоговейно прошептала Тами.

– В глубине земли? О чем вы говорите? – Дарлин переводила взгляд с одного на другого. – Звучит как одна из этих серий – «Очень странные дела».

Дарлин – уж ей ли не знать. По тому, как она поглощает эти сериалы, в фойе «Амазона» и «Нетфликса» давно бы уже должен красоваться памятник ей, кроме того, у нее роман с пенсионером, бывшим помшерифа, а ее сын уже половину своей жизни отдал борьбе с преступлениями. Никто не сравнится по эмпатии, богобоязни и жалобам на испорченность мира с Дарлин Опоку. Вместе с тем ее забота о невинности Тами ярко контрастирует с ее пристрастием к ужасно плохим сценариям.

Лютер смотрит на зелено-золотые горы запада – где-то позади них лежит Даунивиль. Он чувствует смутную тоску. Рут права, это никогда не кончится. Волна следует за волной. Солнце плавится на его лице и дает недолгое утешение. Между тем оно опустилось уже довольно низко, так что можно смотреть вдаль не щурясь, но перед глазами у него по-прежнему стоит мостик и те черные ящики. Кочующие тени, странствующий свет…

– Шар, – говорит он.

– Шар? – эхом повторяет Рут.

Тами отваливается спиной на дверной косяк и скучающе закатывает глаза:

– Ну, это же и так было ясно.

– Что было ясно, Гермина?

– Что помещение шарообразное. Твоя сраная вечность!

– Эй, – Лютер мягко тычет ей кулаком в плечо, – подбирай выражения.

– Это она сказала «сраную вечность», – оправдывается Тами, – а я только повторила.

У Рут такой вид, будто ее вдруг осенило, что и небо над Сьеррой можно было бы нарисовать на внутренней вогнутости шара. Потом она качает головой:

– Нет, там было еще что-то. Движущееся.

– Это шар, – терпеливо повторяет Тами. – Все остальное – случай для твоего окулиста.

– Так или иначе, сейчас мы туда поедем.

– Хорошо. Я знаю, где это.

– Я тоже, – говорит Лютер. – У меня в машине лежит выписка из поземельной книги и план участка. Ты останешься здесь.

– Папа! Я знаю точно, где это.

– Мой навигатор тоже знает, но даже он мне не понадобится.

Взгляд Тами наполнился гневом.

– Прекрати, пожалуйста, закатывать меня в кокон!

– Я не закатываю.

– Еще как! Но это ничего не изменит.

Они уставились друг на друга, и Лютер увидел в ее взгляде, затуманенном упрямством, Джоди. Насколько сам он был похож на своего отца из Ганы, настолько же Тами «уродилась» в мать – пепельная блондинка, светлоглазая, кожа едва затронута ее черными генами.

– Это опасное место, – сказал он, не поддаваясь на провокацию.

– Ерунда. Это всего лишь местечко в лесу. И я там бывала уже много раз.

Лютер нахмурил брови:

– Для чего ты там бывала?

– Мы наблюдали за животными. Красная дичь, хищные птицы. Это прямо рядом с луговиной Кнатсона. На отшибе, но и нельзя сказать, что они делают из этого большую тайну. Только внутрь нельзя попасть.

– Что это означает конкретно?

– Там всюду ограждение и контрольные посты. – Тами горячилась. В вопросе Лютера она почувствовала шаг к себе навстречу. – Я могу вам показать амбары! Тогда вам не придется долго их искать. И двор!

– Там, где были припаркованы грузовики? – спросила Рут.

– Ну да.

Дарлин издала многозначительное покашливание. Она взяла своего сына под руку и увлекла его внутрь кафе.

– Послушай, Лютер, я ведь ничего не имею против, если ты говоришь с Тами о своей работе. Но не бери ее с собой в такие места.

– Ма…

– Не забывай, почему она в Лойолтоне!

– Потому что здесь она ходит в лучшую школу нашего округа. Потому что здесь у нее бабушка, которая о ней заботится, если я как раз не могу. А я довольно часто не могу.

– И поэтому ей не приходится постоянно торчать в отделении шерифа.

– И это тоже.

– Ты сам так решил, – напомнила ему Дарлин, – чтобы у нее перед глазами не было все самое худшее.

– Ма, тогда ей было десять лет.

– А сейчас она что, уже взрослая?

Лютер бросил взгляд наружу, где Тами осчастливливала Рут богатой жестикуляцией.

– Боюсь, что да.

– Черт того и гляди перебежит ей дорогу.

«Уж это точно, – подумал Лютер. – А меня, может, не окажется рядом, чтобы оградить ее. Нет, не так. Меня совершенно точно там не окажется. Она будет жить где-то в другом месте, в отношениях, в работе, у нее будут дети, друзья, и однажды она столкнется с неотвратимым, и если повезет, то выйдет из этой встречи невредимой. Пока я жив, я буду за нее стоять, но эти тучи, в которых грозой накапливается судьба, прольются и над ней. И у меня не будет власти воспрепятствовать этому. Это самый суровый из всех уроков. Так что я не буду вить вокруг Тами кокон, потому что он ее только задушит».

– Ма, – он положил ладонь ей на плечо, – Тами в принципе права. Там всего лишь ферма.

– А только что там был еще мост – в вечность.

– Ты серьезно думаешь, что я подвергну ее какой-то опасности?

– Нет, но…

– Да, ты так думаешь. Не беспокойся, хорошо?

Она посмотрела ему в глаза, и на какой-то миг Лютер почувствовал, что она видит его насквозь. Потом она улыбнулась, погладила его по щеке, как будто щека была фарфоровая.

– Лютер. Мой дорогой мальчик. Я знаю. Это не в наших руках.

– Нет, – возразил он, – в наших.

«Даже если мы его не удержим». Но вслух этого не сказал.

* * *

За Келпайном, где шоссе Уэстсайд-роуд как по линеечке делит пополам болотистое захолустье, из побуревшей травы одиноко торчали три пня, черных и потрескавшихся, они всегда напоминали Лютеру отмершие зубы. Одному из этих гнилых пней как-то удалось выпустить из себя пять тощих веток. Изогнувшись когтистыми лапами, они цеплялись за что придется в постоянно веющих в долине ветрах и даже в зное раннего вечера не выглядели ни капельки приветливее.

Так и осматриваешься почти рефлекторно в поисках побелевших костей, но видишь только отдельные загоны для скота да сараи у подножия дальней цепи холмов и разве что редкую вспышку там, где солнце отразится от стекла трактора – последний привет последнего пограничного поста Сьерры. В нескольких милях дальше Пламас манит своими тростниковыми ландшафтами вокруг стального моста. Горячие источники создали там неповторимый биотоп. Перспектива скользить в каяке по ртутно-серебристой поверхности воды и любоваться орлами, белыми пеликанами и бобрами заставляет приезжих ускоряться на дороге, из-за чего они пропускают узкий поворот, ведущий вниз по склону под старыми соснами-пондерозами и дугласиями.

На самом же деле последние границы Сьерры лежат по другую сторону этой возвышенности. Ландшафт, невидимый с дороги, опускается там к болотистой низине, окруженной лесами. По левую руку дорога ведет на луговину Кнатсона, одну из излюбленных туристами полян, где по весне колышется море фиолетовых и пурпурных цветов, тогда как осень окрашивает осины в золотистый цвет. Рядом, отгороженная прудами и каналами, тянется менее живописная область. Узкая галечная дорога вьется здесь вглубь, окаймленная вывесками, которые обозначают этот ареал как частное владение. Лютер припарковал патрульную машину в углублении, и дальше они пошли пешком, бесшумно ступая по мягкому ковру опавшей хвои. Ветер и листва вокруг них вели неумолкающую беседу между собой. Через некоторое время вездесущие красные ели придвинулись, сомкнули ряды и загородили дорогу, которая поднималась все круче…

Внезапно они очутились перед забором. Частокол высотой в два человеческих роста, заостренные железные прутья которого на гребне были изогнуты наружу так, что не перелезть. Дальше дорога шла вдоль барьера, затененная козырьком из колючей проволоки. По другую сторону забора осины и черные дубы росли так плотно, что скрывали от глаз все, что находилось позади них. Рут тем не менее подошла к решетке.

– Даже не думай, – сказала Тами. – Нам надо налево вверх.

– А что там? – спросила Рут. – Вход?

– Конечно, – прочирикала Тами. – Я приведу вас ко входу! И сразу внутрь. Не проблема, там меня все знают.

– А нельзя было ответить просто: «да, Рут» или «нет, Рут»?

– Тебе было бы скучно.

– Не беспокойся. Я не настолько глупа, чтобы скучать.

– Но я этого и не…

Лютер размышлял о преимуществах глухоты. Они шли по тропе, забор от них слева, Тами впереди. Быстро остывающий воздух тяжел от озона – верный признак того, что надвигается дождь, спрогнозированный на вечер, – белый фронт, который он видел недавно с пожарной вышки.

– Скажи-ка, Там… – Он поравнялся с ней.

– Я не откликаюсь на «Там».

– Тами.

– Так-то лучше.

– А тех мужчин, что на видео, ты здесь хоть раз видела?

– Припоминаю их фуражки. Я всегда так и думала, что это охранники.

– Якобы служба безопасности, – сказала Рут.

– Да не якобы. – Лютер оглянулся на нее. – Слушай, что Тами говорит. Это и была на видеозаписи служба безопасности.

– Для чего бы Пилар Гузман делать тайную съемку службы безопасности фирмы?

– Может, потому что служба действует не в рамках предписаний?

– А мы, собственно, верим ван Дэйку?

– Верим ему в чем?

– Что он ничего не знает о том, что произошло вчерашней ночью.

– А он не сказал, что он этого не знает.

– Он сказал, что у него нет объяснения тому, что его сотруднице делать на ферме; якобы там была только охрана.

– Верно. А кого мы видели в этих видео?

– Возможно, службу охраны.

– При некоем деле.

– Хм. – Она вытянула губы трубочкой. – Теперь, когда ты говоришь, вроде бы и подозрительно. А выглядело вполне нормально. Кто же выходит из дома без огнемета.

– Да я просто так сказал. Может, это была вполне легальная процедура.

В сопровождении автоматов HK MP7. Обычно такого рода вооруженные предприятия противоречат всему, что легально, но легально было, в конце концов, и сбросить на Японию атомные бомбы – «Толстяка» и «Малыша». Легально было подвергать арестованных опытам по утоплению, раз кто-то объявил это правильным и не противоречащим конституции. Применять тяжелый калибр, чтобы защитить себя от зловещей тени, тоже может быть образцовой легальностью. Лютер снова и снова мысленно пробегал глазами те сцены – угрожающе, но разве нельзя было на некоторой дистанции прийти к выводам, не требующим такого выброса адреналина? Свет? Лампы, способствующие выращиванию. Тени? Какие-то растения. Может быть, в ящиках скрываются теплицы. Какие-нибудь генные томаты. Черт их знает. Подвижные томаты…

– Эти люди из «Нордвиска» не станут перед нами отчитываться в том, что происходит у них в исследовательском комплексе, – продолжал он. – Но это не значит, что они делают что-то противозаконное. Допустим, Пилар попыталась задокументировать что-то, выходящее за рамки интересов предприятия, но тогда ван Дэйк должен быть рад всякой дополнительной наводке. Или ее акция была нацелена на предательство тайны. Так или иначе, был повод препятствовать ей в ее деятельности.

– Хладнокровно замочить.

– Может быть.

– Что же случилось? Некорректно выразился? Ну хорошо, заткнуть ей рот. Желательно навеки.

О небо, какая же все-таки жесткая борьба за объективность, в то время как его внутренний голос кричит об убийстве так, что отдается эхом в его черепной коробке. Жестко и безвыходно.

– Окей, еще один вариант. – Рут отмахнулась от насекомого. – Что, если она вышла на след обычных махинаций, которые скрывались от самого Нордвиска? Я имею в виду, она ведь хотела, чтобы ее флешка была найдена.

– Этот ван Дэйк, по крайней мере, не знает того, что знаете вы, – вмешалась Тами. – Он не может знать, что вы видели эти видеозаписи.

– Стратегическое преимущество, однако, – согласилась Рут.

– Однако. Стоп.

Участок забора, задняя сторона которого поросла деревьями не так густо. Наверное, в прошлую зиму, когда долина стонала от череды всех мыслимых бурь, в кустах появились прогалины. Эоловы разрушения увенчались вырванной с корнем сосной, останки которой перегнивали в высокой траве. Никто не приложил усилий к тому, чтобы убрать их отсюда. В прогалине разрослась всевозможная зелень, самое позднее летом могла восстановиться естественная преграда видимости. А пока что открывался вид на ареал площадью в несколько футбольных полей. Сеть дорожек разбивала газон на мелкие участки, безупречная зелень которых позволяла предположить там систему орошения, – и действительно, несколько фонтанчиков работали. Позади невыразительных строений стояли в ряд трубчатые резервуары, приспособленные к стальной конструкции, обрамленной лестницами и мостками. На другой стороне взгляд упирался в ангар, задняя стена которого примыкала прямо к забору. Отдаленный передний фронт был обращен к бетонированной площадке, несомненно месту разгрузки из видео.