С другим своим племянником Мардан Халыг оглу давно порвал. Никакой серьезной причины тому не было. Ему просто не нравился этот румяный, широкоплечий, чернобровый, черноглазый симпатичный парень. Когда-то они поспорили, по мелочи… Но главное то, что Мардан Халыг оглу терпеть не мог своего племянника. Терпеть не мог еще и потому, что слышал, будто этот симпатичный, краснощекий, черноглазый, чернобровый парень в последнее время сменил свою работу мясника на другую. Говорили, не дай Бог, упаси, Господи, Он расстреливает людей… То есть… убивает людей. Один Аллах знает, что это за работа такая… Наверное, профессия из самых новых. Пусть и не верил Мардан Халыг оглу особо этим разговорам, но в глубине души по отношению к племяннику появился холодок и даже чувство отвращения. Причина? Он и сам ее не знает. Может, оттого что, начав зарабатывать сам, племянник о дяде позабыл? А может, причиной холодности этой был сам Мардан Халыг оглу: думая порой обо всем этом, он хотел как-то оправдать своего племянника-«мясника». Мардан Халыг оглу винил себя в том, что в свое время не дал образования и этому племяннику. Верно, его старший брат, получивший образование за границей, теперь жалеет об этом и, возможно, проклинает тех, кто помог ему в этом. Что поделать, это жизнь. И все же его долгом, как дяди, было позаботиться об их будущем. Однако возможности у Мардана Халыг оглу были слабые; несмотря на то, что семья его состояла всего из двух человек – жены и его самого, небольшого заработка хватало лишь на книжки да тетради. И все же, даже при таком положении вещей, он старался ни в чем не отказывать племянникам…

Но как бы там ни было, в дом к нему наведывался не племянник —«мясник». В этом он был уверен.

Придя домой в третий раз, он снова увидел пса в хорошем состоянии. Тогда как после последнего его посещения прошло уже больше месяца. Он чувствовал, что дом его под наблюдением. Наверное, соседям, число которых уменьшалось день ото дня, наказали непременно сообщить, куда следует, о его приходе. Но все боялись за свою жизнь. Даже если и увидит его кто, вряд ли сообщит об этом. Потому как зачастую наказывали и самих доносчиков. Для тех же, кто видел и не сообщал о тех, кто был в розыске, существовали особые правила наказания. Словом, все смешалось в этом мире.

В одну из темных ночей этого смешавшегося мира Мардан Халыг оглу стоял у себя во дворе, облокотившись на отобранную у охранника винтовку и, глядя в сытые глаза собаки, размышлял о том, что же это за чудо такое, что за дела? Кто этот добряк, что кормит и приглядывает за его собакой? Может быть, те, что выслеживают его, решили подкармливать собаку, чтобы при виде его она залаяла и дала им знать? А собака не лает, смотрит растерянно в глаза хозяину, словно старается дать ему понять, что сознает свою вину. Собака, как раскаивающийся человек, ластится к хозяину, качнув головой, только слегка звякает железной цепью. Почему, интересно? Бедное животное считает себя виноватым? Может, неловко ему, оттого что ест из рук чужого, а не хозяина?

Но всегда приходит время, когда все тайное в этом мире становится явным. Мардан Халыг оглу, придя домой в третий раз, узнал, кто кормит его собаку. Кто же этот человек? В ту ночь Мардан Халыг оглу, раздумывая о сером псе, почувствовал вдруг, как у ворот шелохнулась трава, собака тихо заворчала, кто-то осторожным шагом шел по двору. Мардан Халыг оглу упал на землю, держа винтовку наготове. Стрелять было опасно. Но другого выхода не оставалось. Сердце билось на пульсе рук. Пришедший на цыпочках подошел к собаке, достал что-то из сумки на плече, хлеб или кости, и бросил собаке. Глаза Мардана Халыг оглу привыкли к темноте. Очертания гостя показались ему знакомыми; высокий, худой, кепка с большим козырьком. Кажется, туфли на ногах… Гость чуть наклонился вперед. Стоя над собакой, он будто говорил с ней в душе, советовался, прикидывал что-то. Собака же занималась своим делом: поглощала объедки.

Наконец, Мардан Халыг оглу узнал своего незваного гостя: это был Шамиль, которому он когда-то преподавал, а после отправил учиться в институт. Шамиль Керимли. Мардан Халыг оглу и с отцом его Керемом был близок. Несмотря на большую разницу в возрасте, сдружился и с этим молодым высоким парнем… Недавно Шамиль вернулся, окончив учебу. Отец его уже умер.

По возвращении Шамиль стал работать в школе. Проработав какое-то время, снова уехал в город и скоро вернулся уже не один, женившись на девушке, с которой учился в институте. Говорили, красавица была несравненная… В этом Мардан Халыг оглу мог убедиться и сам, когда вскоре после свадьбы Шамиль пригласил его в гости. За гостем ухаживала его жена, к тому же с открытым лицом. Улыбчивой, белолицей, светлоглазой была жена Шамиля Севар… Грудь высоко вздымается под кофтой. Мардана Халыг оглу, давно потерявшего жену, пробрала приятная дрожь… С удовольствием отведав приготовленного ею плова, он еще раз поздравил хозяев и распрощался… Еще долгое время перед глазами Мардана Халыг оглу стоял ее прелестный облик.

Да, это был Шамиль…

– Шамиль… – шепотом позвал он.

Парень вздрогнул и застыл на месте. Мардан Халыг оглу поднялся, опустил ружье и осторожно двинулся к нему: «Не бойся, это я, Мардан Халыг оглу…»

Шамиль пошел навстречу темнеющему впереди пятну. В кромешной тьме лица Мардана Халыг оглу было не разглядеть, но серый силуэт его – тяжелый, грузный и осторожный явно просматривался…

Они обнялись. Наспех переговорив, Шамиль заметил, что оставаться здесь и медлить опасно. За домом следят. Настояв, повел его к себе. По дороге рассказывал о событиях последних месяцев, о том, кого забрали, кого арестовали. Как же выросло число их! За что арестовывают этих невинных? Почему все так запуталось, смешалось в этом мире? Большая часть их общих знакомых была арестована. По словам Шамиля, в этом маленьком районном центре в четырех-пяти местах действовали тюрьмы. Людей зачастую расстреливали без суда и следствия, тела хоронили в местечке под названием Рудник. Это только говорится – хоронили, на самом же деле лишь слегка забрасывали землей и все. Каждую ночь расстреливалось по двадцать-тридцать человек. Некоторые, что попроворнее, находили трупы своих родственников на Руднике и тайно хоронили их на общем кладбище. Находились такие смельчаки, что и поминки справляли… Недавно справили сороковины Шахалы-киши. Сыновья его одно время дружили с Адилем. Потом отношения их отчего-то испортились. Говорили, что Шахалы-киши арестовали по особому распоряжению Адиля Адилова. Его расстрел развеял последнюю веру и надежду людей; убрали уважаемого всеми аксакала Шахалы, что становился на защиту народа от распоясавшихся служителей закона. И кто же был организатором всех этих дел? Адил Адилов. Учившийся когда-то у Мардана Халыг оглу вместе с Шамилем, друг сыновей Шахалы-киши, а по сути своей кровопийца, злодей и палач Адил Адилов! У Мардана Халыг оглу, слушавшего сейчас ученика своего Шамиль-муаллима, от возмущения тряслись руки и колотилось сердце, как у пойманного голубя. Его как будто душил страх смерти. Почему-то ему казалось, что большую часть всех этих людей расстреливает его племянник. Мясник-палач, оставивший дело мясника и по поручению Адилова решающий вопросы государственной важности, и этот человек – его племянник… По словам Шамиля, скоро мужчин здесь вообще не останется. Теперь они жаждали крови женщин, детей, эти безбожники, нечестивцы, злодеи. А что с людьми стало? Куда вела, куда тащила их эта гонка, свалка, всеобщее истребление? Почему они, точно волки, готовы грызть друг друга? Достойных, уважаемых мужчин больше нет. След ушедших исчезает раньше их самих. Они долго говорили об этом с Шамилем. Он поражен был умом и рассудительностью бывшего ученика. Тот же говорил, что за это он благодарен своему учителю, если бы не Мардан Халыг оглу, кто знает, как сложилась бы его судьба… Верно, что и у ученья немало своих изъянов; но одно дело прожить жизнь как животное, и совсем другое – с пониманием и осознанием этого мира… Во всяком случае, принять смерть – даже свою собственную! – лучше осознанно и с пониманием.

Их встретила жена Шамиля, в прошлый раз улыбчивая, приветливая. Севар сильно изменилась, похудела; на красивом лице ее лежала печаль. Хоть и сказала она Мардану Халыг оглу «добро пожаловать», но была как-то рассеянна. Может, недовольна тем, что муж ее наведывается по ночам в дом бывшего учителя?.. Шамиль сказал, что арестовали ее отца… Теперь в опасности брат. Он должен отвечать перед законом за то, что в свое время учился в Турции… Аллах его знает, может, скоро заинтересуются и самим Шамилем с женой его Севар… «Нет доверия этому миру, Мардан Халыг оглу!»

Мир потерял доверие…

Ближе к утру они расстались… Мардан Халыг оглу вернулся к себе, к месту своего нынешнего обитания…

Теперь, когда в вечерних сумерках он осторожно спускается к кромке леса, прижимая к груди ружье, мозг его, сжатый тисками сумасшедших мыслей, будто дробится на куски и бешено бьется пульс под прикладом ружья. Сколько ни думает он, ни одна светлая мысль на ум ему не приходит. Будто голову размяли, наполнили крупицами горящего угля, и дым их выходит из самой макушки, туманит глаза. Не ждет ли его где-то в этот клонящийся к ночи день хитроумный капкан? Сколько ходить еще ему бирюком, сторонясь людей, живя впроголодь? Может, уехать в один из далеких больших городов? Но не схватят ли его и там? Ведь говорят, там положение еще хуже здешнего. Голод, болезни и страх губят людей и там. Кажется, самый короткий и легкий путь – это смерть. Смерть?.. Смерть… Может, ему давно следовало умереть? Какой смысл в таком существовании? Детей, сыновей нет, жены тоже нет. Короче, ни одна нить не связывает его с этим огромным миром. Маленький домик, полный книг да стареющий серый пес… Что еще у него есть?.. Его лишили права преподавать, все смотрят на него, как на преступника. «Злостный преступник, убивший человека, политически опасный враг»… Против него выдвинуты такие обвинения, что волосы дыбом встают. Он остановился на берегу тихо журчавшей речки. Серые скалы будто дремлют волчьей стаей в ожидании охоты. На небе сквозь тяжелые тучи проглядывают редкие звезды.

Он вздрогнул, когда впереди метнулась в сторону какая-то странная тень. Палец лег на курок, но нажимать не стал. Тень убегала скачками, то ли лисьими, то ли заячьими, но больше напоминала человека. Может, это дух, призрак, чудище какое-то, издававшее к тому же на бегу странные звуки. Озноб пробрал его… Перебравшись через реку, он вышел на широкую проезжую дорогу…

Дорога привела его прямо к собственному дому, ставшему чужим.

Вокруг стояла такая тишина, что, казалось, ни одна живая душа не обитала здесь никогда…

Он прошел во двор. Ни урчания собаки, ни позвякивания цепи. Он подошел к сколоченной когда-то им самим собачьей конуре. Внимательно вгляделся вовнутрь. В нос ударил отвратный запах мертвечины. Шея собаки была вывернута, язык вывалился набок. Цепь туго натянута. Наверное, бедное животное сдохло давно. Скорее всего, от голода. А может, застрелили? Или загрызли голодные псы? Нет, пятен крови на земле, кажется, не было… Запах падали вынудил его отойти. Открыв двери, он вошел в дом. Посуда, книги на полках, – все было перевернуто. На ограбление не похоже. Кажется, был обыск… Интересно, что искали? Деньги? Золото? Запрещенные книги? Секретные документы? Тайный договор с иностранными государствами? Наверняка, искали то, чего у него никогда не было и не будет и, возможно, эти самые «вещи» нашли и отправили, куда следует. И теперь жизнь его, вероятно, в еще большей опасности.

Осторожно прикрыв дверь, он вышел во двор. Опять ударил в нос запах мертвечины. Голова закружилась. Чтобы не упасть, ему пришлось опереться на приклад ружья… Мир словно в мертвый сон погрузился. Ни звука вокруг. Ни одного светящегося окна.

Может, всех уже сослали?

Может, расстреляли всех?

Может, люди от страха свет не включают?..

Узкой тропой он пошел вниз. До дома Шамиля было еще далеко. Надо было перейти через большой арык, свернуть, пройти через поляну на краю леса. Идти следовало так, чтобы никого не встретить на пути…

Вдалеке что-то слабо блеснуло. Да, кажется, он не ошибся, это дом Шамиля… Не предупреждал ли этот слабый, тусклый свет, едва рассеивающий тьму ночного мира, о подозрительных обысках, о призраке страха, сотрясающем мир?

Чем мог провиниться Шамиль? А он сам? Он жил простой жизнью, не плеснули ли на горячий очаг холодной водой? На него напустили удава. Сколько уж месяцев он скитается вдали от родного крова…

Чем ближе свет, тем сильнее бьется сердце. Он боится столкнуться с чем-то ужасным. Это чувство не покидает его с тех пор, как увидел он этот одинокий слабый свет в темноте ночи.

Перебравшись через забор, подошел к ступенькам. Изнутри доносились приглушенные хриплые звуки, шепот, то ли женский, то ли мужской… Он насторожился. Голоса, похоже, чужие. Различить не смог…

Он вздрогнул от лошадиного всхрапа за домом. Как будто кто-то следил за ним со стороны, наблюдал. На цыпочках обошел дом. Привязанный к липе конь, цвета которого в ночи было не разобрать, при виде его дернул головой.

Он вернулся обратно. На ступеньках хотел кашлянуть, чтобы дать знать о себе тем, кто внутри. Но тут же оставил эту мысль, это могло оказаться совсем некстати. К тому же он так и не смог определить, кто там…

«Нет! Нет! Не может быть!» – слышалось из дома, это был вскрик взволнованной женщины. Похоже было на голос жены Шамиля Севар… И похоже, и нет… Затем послышался хриплый мужской голос.

Он опустил ружье с плеча на грудь. Стал осторожно подниматься по ступенькам; у двери остановился, хотел заглянуть в боковое окно – не достало духу; сочтя это невежливым, повернул назад, спустился на несколько ступенек вниз.

Шум в комнате то возрастал, то стихал. Мардан Халыг оглу определил, что слабый, дрожащий голос принадлежал Севар – женщина что-то исступленно шептала, против чего-то возражала, кажется, не соглашаясь с собеседником… Порой слышны были всхлипывания…

Мужской голос он не узнавал. Голос хрипел и, что странно, Мардану Халыг оглу казался очень знакомым. Он на чем-то настаивал, о чем-то просил женщину. То и дело произносили имя Шамиля. Интересно, где сам Шамиль? Кто осмелился прийти в дом одинокой женщины в эту пору ночи? Может, родственник? Нет, на родство это не похоже. Хозяин хриплого голоса будто молил ее о чем-то. Почему? Хриплый голос эхом отдавался в темноте ночи: «Можешь быть спокойна. Об этом будем знать лишь ты да я, и эта комната еще… даже Аллах ничего не узнает. И какой Аллах? Нет его. Запомни, к аресту Шамиля я отношения не имею; это указание сверху… А ты не убивайся… Ты здесь не при чем… Каждый отвечает только за себя. Все будет хорошо. Никто ваш род не тронет. Поняла? Теперь я здесь всему хозяин… Что ты так смотришь на меня? Или не веришь?.. Ты ведь меня знаешь… И характер мой тебе знаком. Давай поцелую! Не хочешь? Почему? Я с первого раза, как только увидел, сразу тебя заприметил… Но Шамиль вмешался… А то все сложилось бы по-другому… Должность, положение отношения к этому не имеют…»

Нервно подрагивающий палец Мардана Халыг оглу прошелся по курку. Он с трудом сдержался, чтобы не выбить пинком дверь. Едва поборол гневный крик, рвавшийся из груди. Перед глазами заплясали огненные точки. Зубы стиснуты, губы дрожат…

Поднявшись на носках, заглянул в окно. Вгляделся в бледные лица людей, горячо перешептывавшихся в слабом свете лампы – да, это была Севар; женщина, съежившись в углу кровати, испуганно смотрела на мужчину, теребя кисти наброшенной на плечи черной шали; подол ее длинного платья был скомкан, из-под него виднелись белые ноги. Прядь черных волос упала на глаза, слабая тень ее лежала на лице; красивое лицо женщины было искажено. Высокий мужчина сидел на табурете напротив кровати и, поглаживая деревянную кобуру на боку, самым бессовестным образом сыпал словами хриплым голосом; на голове у него большая каракулевая папаха; китель с блестящими металлическими пуговицами брошен на кровать. Когда мужчина повернул голову, Мардан Халыг оглу узнал это серое бледное лицо – его бывший ученик Адилов…

После ареста его сразу привели к Адилову. Исподлобья смерив взглядом Мардана Халыг оглу, Адилов хриплым голосом ответил на его приветствие и приказал охраннику в дверях:

– Учителя пока уведите, людей на очереди много, допросим потом и выясним все… Смотрите, не обижайте его…

Только допросить его Адилову не пришлось: убив охранника, Мардан Халыг оглу сбежал… И теперь вот от законослужителя, что столько месяцев уж ищет его, как преступника, его отделяет тонкая стена, вернее, хрупкое стекло, что разобьется вдребезги от одного удара. Эта стена, стекло, отделяющие их друг от друга, а вместе с ними и эта темная ночь, эта минута, миг этот в то же самое время их соединяли, без ведома и понимания их самих.

Человеческое сердце непостижимо, ему порой присущи странные ощущения. Мардану Халыг оглу вдруг (отчего-то) показалось, что с женщиной разговаривает ее муж Шамиль. А вдруг это и вправду Шамиль… «Шамиль? Нет, где же тут Шамиль?» В пальцах, коснувшихся холодного курка, закололо. В глазах зарябило. В слабом свете лампы он еще раз внимательно вгляделся в мужчину – теперь из-под шапки виднелся только мощный, будто бронзовый, затылок.

Рука мужчины потянулась к кровати и дальше – к женщине, забившейся в угол. Она потуже завернулась в шаль, совсем сжавшись в комочек. Крупные пальцы мужчины коснулись голых лодыжек ее. Змеей вытягивалась шея мужчины, кажется, он хотел дотянуться и поцеловать руку женщины, но губы достали только щиколотки прижались к оголенной ноге, выглядывавшей из-под платья; словно огнем полыхающим сердцем припал к родниковой воде…

Женщина смотрела на него с отвращением; она вся дрожала. Точно раскаленным железом жгли ей грудь, ее красивый рот кривился от страха. Попавшим в силки голубком безнадежно метались глаза, длинные тонкие пальцы теребили кисти накинутой на плечи шали.

Адилов вдруг вскинулся, как почуявшая чужой запах собака, и взглянул на окно, словно почувствовал, что кто-то следит за ним все это время… И почему-то лицо его опять напомнило ему Шамиля… (Почему, интересно?) Потянувшись к кобуре, Адилов выпрямился, встал и пошел к двери. (Где же Шамиль?) Мардан Халыг оглу резко поднял к лицу до того прижатое к груди ружье и нажал на взведенный курок…

**

АРИОЗО. Прогресс и регресс всякого мужчины начинается у него дома, сынок. Меня часто спрашивают, почему, Бек Ага, у тебя всегда хорошее настроение? Прошу прощения у всех и у этих стен святых, я отвечаю им, что причиной тому моя жена. Она приветливым лицом меня провожает и таким же приветливым лицом встречает. И провожает – все в места невеселые – к умирающему, на поминки, похороны. Слезы, плач, гробы… Но выйдя из дома с хорошим настроением, я таким же и домой возвращаюсь.

Когда посланник Аллаха Мухаммед женился на Хадидже, ему было двадцать пять лет. А ей сорок, дважды до того она была замужем, мать троих детей. Несмотря на это, кто первым признал Мухаммеда, как избранника Аллаха? Его жена Хадиджа. Потом двоюродный брат Али, пасынок Зейд, купец Абубекр, а после Осман, Талха, Абдурахман… Вначале его сторонников было пятьдесят человек. Затем число их увеличилось до ста, тысячи, их стало миллион. Теперь сторонникам Мухаммеда нет числа; если с одной стороны число их уменьшается, то с другой – растет. Речь не об этом. Я говорю о том, что если ценят и отличают тебя дома, ты и до пророка можешь дорасти. Вот почему сначала нужно вырасти в глазах семьи, домочадцев, у себя дома. Кто сегодня упал в глазах своих близких, тот в глазах Аллаха упал еще вчера. Если вы уверены в тех, кого оставляете дома, можете не беспокоиться, все будет хорошо.

**

ХОР. – Таг- тараг!

– Тараг – таг!

– Так – тараг-так-тараг!

– Тараг – таг – тараг – таг!

– Таг- таг – таг – таг!

– Тараг – тараг – тараг – тараг!

*

ВТОРОЕ ПИСЬМО.

Мое нескончаемое приветствие великому вождю!

Отец народов!