РЕЧИТАТИВ. …В тот вечер один из сидевших с ними заключенных не вернулся… Потом здоровенный охранник приволок кого-то и втолкнул внутрь. Мардан Халыг оглу узнал его: это был один из законников, вертевшихся возле Адиля, кажется, звали его Аллахгулу. Его ежедневно забирали отсюда, таща за собой, как чувал и, затем так же затаскивали обратно в угол.

Говорит, что понятия не имеет о своей вине: всегда был услужлив, исполнял приказы вышестоящих… Ему и самому было что сказать верхам. Только писать не мог, да и грамотным особо не был, поэтому попросил его записать все, что сказать хотел. Устроившись в углу зловонной комнаты, Мардаг Халыг оглу стал внимать Аллахгулу, у которого было разбито лицо, и весь вид его был ужасен. Беды его и просьбы оказались столь пространны…

В ту ночь с окраины поселка донеслись глухие выстрелы.

Мардан Халыг оглу от звуков их вздрогнул и прислушался – казалось, кусочки свинца впивались в него… Тело покрылось холодным потом. Колени задрожали… Другого арестанта он не узнал. Звали того Асланом. Молодой был человек. Говорили, его столько били и мучили, что в последние дни его рвало кровью. Одну ногу он приволакивал… Самым взрослым среди заключенных был уважаемый всеми в округе мужчина; к тому же шейх; среди народа был известен, как Бек Ага. Осужден за религиозную пропаганду. Надзиратели почему-то его не били, то ли боялись, то ли из уважения… У него были белые мохнатые брови и длинная борода. Пальцы же у Бек Аги были странные: белые, нежные, длинные. Почти девичьи. Не будучи близко знакомыми с Марданом Халыг оглу, они, тем не менее, быстро нашли общий язык… Бек Ага оказался шутником. Оптимизм и бодрость шейха, о котором он до того был только наслышан, передались и ему. Шейх говорил, что не надо бояться смерти: она приходит в свое время и легко находит адрес, по которому направляется. Шейх ждал смерти, как приятного сна, как послания судьбы; он говорил, что мир – это вечная борьба хорошего и плохого, добра и зла; и если бы не эта борьба, миру нашему не быть; и короткую победу зла нужно воспринимать, как нечто естественное; ведь для того, чтобы добро жило вечно, зло иногда должно побеждать; потому как, если не будет на Земле зла, то и добра не различить, и тогда мир рухнет…

Мардан Халыг оглу внимательно и уважительно слушал шейха… в ту же самую ночь он решился бежать. Но охранник был начеку, словно чувствовал что-то. У него же не было терпения ждать. Он решил твердо: или бежать, или умереть. Так и так смерть уже маячила перед ним. Оставалось только бежать; внезапно бросившись на вооруженного охранника, он стал душить его. У него не было мысли убивать, но, видя яростное сопротивление человека, бьющегося у него в руках, он напрягся, почувствовал, как руки его налились необычайной силой. Охранник захрипел, как колесо арбы, и смолк. В ночной темноте сверкнули его выпученные глаза. Аллахгулу, вскрикнув от страха, застонал, как будто душили его самого… Выпустив из рук бездыханное тело, Мардан Халыг оглу растерянно оглядывался, обводя товарищей взглядом. Аслан ползком, волоча ноги, отодвинулся в темный угол…

Бек Ага торопливо благословил его: если и совершил ты грех, убив человека, Всевышний тебя простит, одним злом на Земле стало меньше, наказал мерзавца, если и воскреснет он в судный день, грех свой осознает.

Но ему показалось, что надзиратель жив, не умер он; труп его у двери напоминал большой пень. Мардан Халыг оглу задумался, заколебался. Дрожь пробрала его. Но времени на раздумья не было. Взяв ружье надзирателя, крепко зажал его подмышкой и ушел в глубину ночи. Потом часто виделись ему выпученные глаза задушенного им человека…

Далеко, очень далеко пели улитки.

Ближе к утру, он снова услышал выстрелы. То ли опять кого-то расстреливали, то ли его искали…

**

КАВАТИНА. Скоро с жутким скрипом отворится дубовая дверь, и вооруженные охранники сдадут ему человека, приговоренного к расстрелу, Он же, наставив в спину приговоренного к расстрелу человека штык винтовки, выведет его во двор, где двое из трех охранников контрольного поста, дремлющих в это время у старой лампы, слабого света которой едва хватало даже для одной комнаты, быстро выйдут во двор, один из них прихватив железную лопату и лежащий рядом со старой лампой новый фонарь, который зажжет, выходя из помещения, второй же – схватив лишь ружье, после чего третий охранник проводит их – Его, Его коллег-охранников и приговоренного к расстрелу, – до ворот, выведет со двора и вернется обратно, они же широкой проселочной дорогой поспешат к кромке леса, к месту, называемому Рудником, и снова впереди будет идти Он, следом охранник с новым фонарем и ружьем, а за ними – торопливо двигаться охранник с одним ружьем, они пройдут до конца этот короткий и длинный (для кого как!) путь, наконец, остановятся в месте, называемом «Рудник», охранник с новым фонарем направит свет его на идущего впереди приговоренного к смерти человека, а Он, не поднимая винтовки, смерит взглядом с головы до ног приговоренного, ища подходящую для прицела точку, найдя которую, прицелится в этом направлении, бормоча что-то себе по нос (свою молитву), аккуратно исполнит порученное ему задание, потом той же дорогой с друзьями-охранниками вернется обратно, сдаст начальнику оружие, пойдет домой, умоется, ляжет рядом с женой и, слушая сонное дыхание детей, читая про себя молитву, уснет…

Он давно потерял счет расстрелянным им людям. Вначале считал: один, два, три, десять, пятьдесят… Кажется, сбился со счета, когда цифра перевалила за сто. За месяц до Его прихода людей расстреливали целыми группами, приводя как баранов на бойню. Тогда и стрельба была продолжительной. Потом этот закон почему-то аннулировали. Кто-то говорил, что длительная стрельба нарушает покой жителей поселка, а кто-то выдвигал версию о том, что тяжело хоронить сразу такое количество расстрелянных, зарытые наспех трупы наутро раскапывают бездомные собаки, раздирают на куски и растаскивают по округе внутренности… В месте, именуемом Рудником, часто можно было наткнуться на обглоданные черепа, руки и ноги. Их тошнотворный запах иногда ветер доносил и до этих мест….

Он хорошо помнит лицо первого расстрелянного им человека. Отчего-то Он не мог вспомнить ясно людей, расстрелянных им потом… да, то были первые дни выдвижения Его на новую должность, Ему выдали новую одежду, шапку, обувь. И винтовка была новенькой: начальник Адилов, выдвинувший Его от мясницкого пня на новую должность, интересовавшийся Его политическим мировоззрением, научными познаниями, образованием, умением молчать… словом, вообще всем, давший Ему первые советы, пожелав Ему успехов в будущих делах, передал бразды правления новой должностью в его руки…

Да, тогда была зима. На дворе стужа; казалось, заледенев, застыли даже наводящие ужас на человека, завывающие звуки деревьев… Сидя на этом же маленьком табурете, внимательно прислушиваясь, Он пытался разобрать разговор за тяжелой дубовой дверью. Но оттуда ничего не было слышно, кроме редких стонов и глухих ударов. Как будто кого-то били. Как будто кто-то всхлипывал, прося пощады.

Потом звуки стихли.

Потом послышался шум воды.

Потом едва различимый звук шагов… и, наконец, тяжелая дубовая дверь отворилась и перед двумя вооруженными людьми показался еле стоящий на ногах, худой, как скелет, изнуренный человек: в тусклом свете комнаты он напоминал, скорее, призрак, тень, чем человека…

Он быстро поднялся на ноги. Табурет упал на бок. Взяв винтовку, пошел вперед. Его уже обстоятельно обучили. Он знал, где и как должно быть приведено в исполнение наказание…

Он деловито прижал к груди ружье, кивком головы скомандовал еле стоящему на ногах, внимательно и жалко глядящему на Него человеку: «вперед, к двери!», и сам двинулся за ним. Приговоренный к смерти человек заплетающейся походкой вышел во двор. Он ни на миг не хотел выпускать из виду приговоренного к смерти человека: преступник мог сбежать. Только много позднее Он понял, что ни один из вышедших из-за дубовой двери сбежать не сможет – после «подготовки», проведенной там, внутри, не то, что бежать, даже попытку такую предпринять было невозможно… Нет, два-три раза все же такие попытки были. Три-четыре месяца назад после усиленной «подготовки» за дубовой дверью Ему сдали парня богатырского сложения, предупредив быть бдительным, потому как тип этот здоров, как бык, вдруг захочет бежать… Как оказалось, они были правы: попытка такая предпринята была по дороге: «бык» напал на охранника, шедшего с ружьем, фонарем и железной лопатой, в мгновенье ока в руках его оказалось ружье, которое он тут же на них наставил (как развязал он веревки на руках?), собираясь нажать на курок… Но вовремя раздавшийся выстрел не дал ему развернуться: Его пуля свалила «быка» на землю. Приговоренный к смерти человек не знал, что у охранника с фонарем ружье не заряжено, и даже нажми он на курок, ничего бы не произошло. На самом деле, ружье второго охранника тоже было не заряжено – запасные пули Он носил в кармане. Только его винтовка всегда была наготове. Пару раз, то ли оттого что пули пролежали в сыром месте, то ли оттого, что пороха было мало, словом, выстрела не получилось и пришлось воспользоваться запасным ружьем и патронами…

Даже потом, вспоминая первого расстрелянного им человека, Его пробирала дрожь. Почему? И сам не знал. Тогда как давно потерял счет расстрелянным им людям. Так вот, препроводив тогда приговоренного к смерти человека к месту, называемому Рудником, Он трясущимися руками поднял ружье, и прежде, чем нажать на курок, долго мерил взглядом тогда впервые убиваемого им человека, прикидывая, куда, в какую точку будет стрелять. Ему говорили, что для каждого преступника выделено две пули, и их непременно должно хватить для того, чтобы задание было выполнено.

То, как выполнит Он задание, зависело от того, как попадут в цель пули, которые Он выпустит во впервые убиваемого им человека. Правильно, человек этот весь – большая мишень, но в какую именно точку этой мишени стрелять – более важная задача…

Приговоренный к смерти в тусклом свете фонаря стоял тихо, неподвижно, руки его были связаны за спиной, поэтому грудь немного выдавалась вперед, что придавало ему какой-то странно горделивый вид. Он не знал, за что приговорили этого человека к расстрелу. Во всяком случае, было бы неплохо узнать, за какие грехи его убивали. Как бы там ни было, человека убивали; но ведь этот несчастный пришел в этот мир лишь однажды, один раз должен был жить и теперь раз и навсегда прощался с этим миром. Раздастся выстрел… Вот и все… Скоро не будет ни человека, ни мук, ни боли.

…Может, поговорить с охранниками и вырвать этого человека с завязанными руками из лап смерти? Интересно, если Он предложит такое, Его тоже, как этого «подготовленного» к расстрелу, подгоняя штыками, поведут на расстрел или нет? Возможно, Его убьют как-то по-другому. Как? Повесят, к примеру, ножом на куски порежут, камень на шею – и утопят, мошонку тисками сожмут, или посадят в комнату, закроют дверь, и Он сдохнет от голода… Вот и все.

Приговоренный к смерти человек совсем незрелый парень. Глаза, лицо его ничего не выражали. Как будто расстрелять сейчас должны были не его, а кого-то другого, ты только посмотри, сколько сдержанности и спокойствия в его позе.

Только потом Он понял, что приговоренные к смерти уже имеют дело с другим миром: конечно, люди, осознавшие неизбежность смерти… Были и такие, которые до последнего мгновения, до самого выстрела, не хотели понимать, что приговорены к смерти…

Человек, которого Он, согласно заданию, должен был расстрелять (это был первый человек, которого Он убивал!), лишь почувствовав наставленное на него дуло ружья, закрыл глаза…

Он впервые выполнял такое серьезное задание. Его первый рабочий день напоминал страшный сон. Вероятно, все это примется во внимание в Его будущей деятельности; ведь в мире нет плохих и хороших профессий. Любая работа для человека почетна; видимо, и о профессии убивать людей можно сказать то же самое. В тот день (вернее, в ту ночь) Он сделал все, как Его учили – первую пулю Он направил парню в висок. Парень ничком упал на землю. Ему говорили, что вторая пуля должна попасть в грудь. А парень, как назло, упал лицом вниз. Он оказался в безвыходном положении. Может, перевернуть его, и направить дуло в грудь? Один из охранников, заметив Его растерянность, сказал – чего стоишь, поторапливайся, времени не теряй, надо заканчивать и отправляться по домам, дети, жены ждут. Он спросил, можно ли во второй раз выстрелить в спину? Ведь расстреливаемый человек бьется на земле лицом вниз, его башмаки отлетели в сорону и он кончиком носка роя землю стонал, при этом хватал горстями землю и запихивал в рот; а Ему сказали, что вторая пуля должна попасть в грудь. Отрывисто рассмеявшись, охранник сказал, какая ему (то есть расстреливаемому) разница, куда стреляют, у него (то есть расстреливаемого) только одна мечта – поскорее распрощаться с этим миром и прибыть в мир иной. Совет охранника – одно, странным показался его бесстыжий смех. Озноб пробрал Его. Вторую пулю Он всадил прямо в спину бьющемуся на земле человеку. Парень как будто успокоился, он уже не двигался, носком ноги землю уже не рыл, не вздрагивал, и стоны стихли… До того змеей сворачивавшийся на земле человек выпрямился, как скалка… То ли в пробитой груди, то ли в горле его что-то захрипело… Да, вот и конец… И сопровождавшие Его охранники бросили на труп его несколько лопат мягкой земли места, именуемого Рудником. Может, этого расстрелянного человека пока еще нельзя было назвать трупом. Может, он был просто ранен; к тому же, казалось, что его раскинутые руки шевелились. Охранники поправили ему руки лопатой, забросали еще землей и утрамбовали ее ногами, поверх положили три-четыре больших камня, тихонько сказали «с Богом» и направились в обратный путь… Его охватил ужас. От страха тряслись колени… Он убил человека… Человека. Молодого, незрелого парня… Такое ли простое дело – убить человека? Всю ночь до самого утра Он стонал. Страшные сны не давали покоя… Во сне шею Его змеей обвила рука; какая-то знакомая рука; тело, от которого росла рука, сгнило, но сама она была живой и здоровой. Живая рука на мертвом теле напоминала здоровую ветку на гнилом пне.

Хорошо сказано, что в любом деле лиха беда начало. Человек может преодолеть любые трудности. Была бы охота. Была ли охота в Его сердце?.. И что за охота людей убивать?.. Время заставляет все забыть. Время ко многому приучает человека… Вот и Он стал привыкать убивать людей.

Постепенно, Ему даже, кажется, стала нравиться Его работа. По мере того, как набирался опыта, Он придумывал все новые и новые способы избавлять людей от мук и страданий. Теперь Он знал такие точки на теле человека, в которые достаточно было попасть лишь одной пуле, чтобы легко отправить человека на тот свет самой короткой дорогой… Порой, находясь в нервном состоянии, такое тоже бывало, Он пробовал отправлять приговоренных к смерти в ад мучительным путем. В таких случаях первую пулю, к примеру, Он всаживал человеку в ногу, плечо или руку, послушав его ужасные крики, вторую пулю отправлял уже в «смертельную точку». Он определил, что у человека есть два-три таких слабых места: Он включал сюда область сердца, ротовую полость и виски.

Большинство умирающих людей были молодыми. Иногда встречались пожилые и даже дети… пришлось Ему также расстрелять двух женщин. Одна из них была некрасивая, пожилая. Вторая была молодой; может, и незамужней. Ее можно было назвать красивой.

Сколько же преступников живет в этом мире? Иногда Ему казалось, что все люди на земле – преступники, виноватые, и рано или поздно придет черед каждого из них быть расстрелянным… Может, и Его «очередь» уже близка?

Мир полон был грехов и грешников…

**

ХОР. – Таг!

– Ах-х-х!..

…проглотив пулю, как кусок хлеба, затих, успокоился. Ночная песнь улиток зазвучала колыбельной воцарившейся вокруг тишине.

**

АРИОЗО. Куда бы я не пришел, входя, обязательно здороваюсь: ассалам-алейкум. Просыпаясь по утрам, прошу прощения, здороваюсь со всеми домашними. И если, придя домой, порой никого не застаю там, здороваюсь тогда с пустой квартирой. Выхожу в дорогу, здороваюсь с первым встречным городом или селом. Как-то один из знакомых, кривя губы, сказал мне, что это ты, Бек Ага, привязался так к сухому приветствию, или рухнет мир, если не поздороваешься? Я ответил, что это не так, сынок. Здравствуй – это приветствие Аллаха. И с врагом следует здороваться. Ас-саламу-алейкум. Смысл в том, что я прошу для вас мира и благоденствия. Разве плохое пожелание? Нет! Каков же ответ? – Ва алейкум ассалам… Смысл в том, что и я желаю вам мира и благоденствия… Разве плохое пожелание? Нет! Иногда этот ответ звучит так: алейкум-ассалам ве рахматуллахи ве берекетуху. То есть, и вам мира, благоденствия, милости и благословления Аллаха! Плохо сказано? Нет! Поэтому, сынок, куда бы ни вошел, вначале поздоровайся. И не только с людьми, но и с небом и землей, с камнем и горой, с цветами и травой, и даже муравью следует пожелать благополучия. Не будь хоть чего-то из перечисленного, мира нашего тоже может и не быть. Что из того, что тюрьма? Всякое место, где ступила нога человека, священно. К тому же, этого здания коснулось дыханье Аллаха… Вот и спасибо! Вот так: салам! Алейкум-ассалам ве рахматуллахи ве берекетуху… Не беспокойтесь, все будет хорошо.

**

РЕЧИТАТИВ. Мардан Халыг оглу спустился пониже родных мест, к подножию горы, где, опустив ружье, осмотрелся, вглядываясь в даль. Вечерние сумерки особенно сгустились в овраге. Далеко на горизонте же еще трепетало бледнеющее зарево…

Уже шестой месяц он лишен родного крова. Лицо его покрывала серая щетина; это и бородой не назовешь. Его раздражала иглами топорщившаяся растительность на лице, давно не знавшем ни ножниц, ни расчески. Но больше всего донимал его голод…

В прошлом месяце ему трижды удалось наведаться домой. При виде бесхозного дома, заросшего двора, сердце его заколотилось, затосковало, но вместе с рыданием из груди рвалась злость. Мужчина с трясущимися плечами, рвущимся нутром, всхлипывая, как ребенок, опустился на ступеньки перед дверью, сжав голову руками, мокрыми глазами оглядывал двор, во тьме ночной погрузившись в глубокое раздумье.

В первый раз он был уверен, что никто не знает о его приходе. Скорее всего, его никто и не ждал. Родственники-соседи озабочены своей судьбой. С каждым днем росло число домов с заколоченными дверями. При виде своей большой серой собаки, что, тихонько звякнув цепью, смотрела на него сытыми глазами, он очень удивился; ему казалось, что собака давно уже околела от голода, без присмотра… Но ее будто подкармливал кто-то.

Во второй раз он навестил свой дом тоже ночью. И снова его встретил серый пес. И опять он выглядел сытым… Огни села давно уже потухли. Изредка доносилось блеяние ягнят, лай собак. Мир погрузился во темноту. Его охватил страх. Что за тайна такая? Кто кормит, кто приваживает его собаку?

Жена его умерла давно, детей у них не было, о чем она жалела и вздыхала всю жизнь, с тем и из жизни ушла.

Один из племянников его давно уехал в город. Ему, бедняге, уезжать не хотелось, но он видел и слышал, как одного за другим уничтожают тех, кто получил образование за границей. Думал, рано или поздно, но придет и его черед. Мардану Халыг оглу казалось, что племянник, ругая на чем свет стоит, и немца Ганса, заинтересовавшего его обучением за границей, и дядю своего (то есть Мардана Халыг оглу), хотевшего видеть его образованным человеком, ищет пути избавления от грозящих ему ужасных бедствий. В конце концов, спасая жизнь свою, он и уехал в город…