Круг воспитания
(СТАРШЕМУ СЫНУ)

 
Воспитывать – не есть давать,
Воспитывать – не обувать,
Воспитывать, да сытого —
Непросто вам сказать.
 
 
Когда тебе двадцать один,
И появляется вдруг сын,
И даже пусть совсем не вдруг —
Но тут кончается досуг.
 
 
И сразу нужно начинать
Воспитывать, воспитывать…
А я был явно не готов —
Ни в части дел, ни в части слов.
И начинать не мог с азов,
Не зная точно, аз каков.
 
 
Итак пошло – воспитывал,
А сын – перевоспитывал!
Науку мне преподавал
И каждый раз досады вал
Выше девятого вздымал,
Усвоил ли, испытывал.
 
 
Так проходил за годом год.
С меня сходил за потом пот.
Пусть не добился я венца,
Но сын признал во мне отца.
 
 
А то, что мне не удалось,
Я не оставил на авось
И не сказал себе я: – Брось!
Вобьётся в дом последний гвоздь,
В него придёт желанный гость,
Была бы ось!
 
 
Я знаю, что раздастся стук,
И в мир уже войдёт мой внук.
У сына кончится досуг,
И наконец замкнётся круг,
И будет сын воспитывать,
А внук – перевоспитывать.
 

1981 г.

«Солнце, стосковавшись без работы…»

 
Солнце, стосковавшись без работы,
Льётся, как янтарный мёд из сот.
Словно дети расчертили самолёты
Белым мелом синий небосвод.
 
 
Город мой, твои снега, метели,
Как из чаши, выпила до дна
И уже не гостьей по апрелю,
А хозяйкой шествует – Весна.
 
 
Зимние плотины все разрушив
Набежавшей солнечной волной,
Словно берег, захлестнула души,
Выплеснувшись радостью земной.
 
 
В пробуждении – удивленья ноты,
Будто век прошёл у сна в плену,
И как будто поцелуем кто-то
Разбудил уснувшую струну.
 

13 апреля 1981 г.

Размышления на Ваганьково
(ПЕРВАЯ ГОДОВЩИНА СМЕРТИ В. В. ВЫСОЦКОГО)

 
Это место непросто обойти стороною,
Ведь подобных ему на Ваганьково нет.
Здесь в могиле одной похоронены трое,
Убиенные разом – актёр, певец и поэт!
 
 
Редкий случай – тут брошен был жребий
Или на них указал кто-то свыше перстом,
Но скатились, след оставляя на небе,
Три звезды, в край земли ударившись лбом.
 
 
От удара качнулась планета,
Обожгла боль до самой оси.
Нет актёра, певца и поэта.
Мёртвым сном они спят на Руси.
 
 
Сердце помнит, но кто осияет
Вместо них необъятную Русь?
Тот, кто близко – гореть не желает,
А далёких судить не берусь.
 

25 августа 1981 г.

Слово правды

 
Чем убивают слово,
Слово, в котором правда,
Полное боли и муки,
Выношенное душой?
 
 
Его убивают не страхом,
Не топором на плахе,
Его убивают не пулей
И душат его не петлёй.
 
 
Его убивают – словом,
Словом, в котором нет правды,
Словом, где каждая буква —
Словно отточенный нож.
 
 
Во мрак погружает отчаянье.
Нет страшней злодеяния,
Чем слово, убитое словом,
Имя, которому – ложь!
 

1981 г.

«Не могу ответить больше…»

 
Не могу ответить больше,
Так как раньше, например:
– Как дела? – А так как в Польше.
Нет, иначе в СССР:
 
 
Мы едим из общей миски,
Крохи с барского стола,
Здесь на всех одни сосиски,
Здесь на всех одна халва.
 
 
Мне и горько, и обидно,
Слёзы сыплются из глаз.
В Польше – это очевидно:
Всё иначе, чем у нас!
 

1981 г.

Пятая звезда Леонида Ильича Брежнева

 
Как на новогодней ёлке,
От макушки и до пят,
Все собой затмив иголки,
Звёзды на груди горят.
 
 
Нет уж места, весь обвешан.
Ну куда ещё одна?
Шаг и так давно неспешен —
Грудь стеснили ордена.
 

1981 г.

И. Л.

 
Не моя Вы, милая,
Не моя
И не рвусь я жилами,
Чувства сохраня.
 
 
Юность длинноногая —
Ну и прыть!
Пропущу, не трогая,
Так и быть!
 

Mарт 1981 г.

Длинноногая

 
В её холодной строгости
И гордой длинноногости
Незыблемая вера в неотразимость чар.
 
 
Идёт – и в искушении,
Седой, а тем не менее,
Уже звенит он шпорами, как истинный гусар.
 
 
Если с шармом женщина
– Подвинься, деревенщина!
Что делать рядом увальню?
– Лишь вылупить глаза!
 
 
Так на земле устроено
– По чину все раскроено:
Кому – вся спелость ягоды, ну а кому – лоза.
 

1981 г.

«Дорогая моя, хорошая…»

 
Дорогая моя, хорошая,
Ты напрасно не веришь словам.
Верь, родная, случайным прохожим
И без лести преданным псам.
 
 
От тебя им так нужно немного
На клочке этом малом земли:
Ну махни им платком на дорогу,
За ушами рукой потрепли.
 
 
Если вдруг шевельнётся, заноет,
Где душа быть как будто должна,
В горизонт уползающий поезд,
Как ужалившая змея,
 
 
То, видно, не было это игрою,
Раз так больно задело крылом
Это нечто, что часто душою
Мы – неверующие – зовём.
 

1981 г.

Сибирь

За окном гостиницы

Небо яро синится,

За окном гостиницы

неоглядна ширь.

Обь косой играется —

Девица-красавица

И струится, русая,

через всю Сибирь.

Как волной пригубится,

На всю жизнь полюбится

И обнимет накрепко кедром и сосной.

К ней душой прикованный,

Чудом очарованный —

Уже в целом мире не найдёшь другой.

1981 г.

Кореянка

 
Искра в уголь черноокий —
Пламя в яростном потоке,
Как лучина, вспышкой ярка,
Оттого, что сердце жарко.
 
 
Юность – камень без огранки,
Кроме стати и осанки —
Вольный дух степи и ветра,
Напоённый далью щедро.
 
 
Мне весну бы и тальянку
 К этой дикой кореянке.
 

Апрель 1981 г.

Где?

 
В тусклом свете утро серо.
Нет любви, надежды, веры.
Ни намёка перспективы.
Где рассветы златогривы?
 
 
Где соловушкины трели?
Где пастушичьи свирели?
Вот ответ, звучащий мудро —
Там, где синеглазо утро.
 

1981 г.

«Лазорево, румяно…»

 
Лазорево, румяно
Над клочьями тумана,
Поднявшись рано-рано
Звездой киноэкрана,
Взошло на сцену дня,
Чтоб разбудить меня.
 

1981 г.

Дождь

 
Люблю его стремительно летящим —
Как хищный зверь, ликующий, урчащий,
Он в жертву впился тысячью когтей,
Живую плоть пронзая до костей.
 
 
Люблю его и тихим, моросящим,
Бредущим по полям и по багряным чащам.
Как инок – и с молитвой, и с сумой
Он в этом мире, веруя в иной.
 
 
Люблю его искрящимся, весёлым —
Он в новый день приходит новосёлом
И в радугах их семицветном кружеве,
Едва земли касаясь, кружит он.
 
 
Люблю его таким вот – многоликим
– Весёлым, буйствующим, тихим!
 

Июнь 1981 г.

«Надо ж, выпито вино…»

 
Надо ж, выпито вино
Голодранцами.
Это что там за кино
С танцами?
 
 
Я не буду танцевать,
Заинька.
Хорошо бы на кровать
Баиньки.
 
 
Не хочу я кофею
Даже с Томасом,
Хочешь, песенку спою
Пьяным голосом:
 
 
«Ой мой миленький опавший
Клён застынувший…»
Дорогая, я поддавший —
Я у финиша.
 

1981 г.

Кружева

 
Кружева и кружевницы,
Как похожи – бледнолицы.
За бездонной синью взора
Скрыто таинство узора.
 
 
Образа, молитвы, свечи,
Белый голубь, смелый кречет,
Радость, слёзы, боль, отчаянье
Льётся нитью сердца тайна —
 
 
Словно строчки на станице
Кружева у кружевницы.
 

1981 г.

В. Высоцкому

 
Где, в каком углу России сонной
Сердцем прикасаешься к струне?
Голосом, как бомбой многотонной
Ударяешь ты по тишине?
 
 
Магнитофоны лишь гудят, как пчёлы,
Песни разнося по всей стране.
Их горький мёд пьют города и сёла,
Разведя на водке и вине.
 
 
Только сам ты не пошлёшь отныне
В бой со сцены песенную рать.
И хмельной не будешь на вершине,
Чуть другим завидуя, стоять.
 
 
Ты не кликнешь в образе Хлопуши
За собой на липовую медь
Трахнуть так, чтоб отряхнули души
Дремотой навеянную бредь.
 
 
Там в Москве, в Ваганьковском пределе
Заперли тебя в земную твердь,
Чтобы струны больше не звенели
И невмочь чтоб было песни петь.
 
 
В непроглядной темени и стыни,
Не имея сил её нести,
Ты Россию обнял, как святыню,
На века прижав к своей груди.
 

1982 г.

Может быть, схожу с ума?

 
Я смотрю, и мороз пробегает по коже:
От утра до утра, от утра до утра —
Закрываю глаза, открываю и вижу всё то же
Я сегодня, что видел вчера.
 
 
Не до рыцарских дел, Дон-Кихоты – бродяги
– Им теперь лишь в музеях стоять.
От бездействия ржавчиной съедены шпаги
И блестит лишь одна рукоять.
 
 
Я смотрю, и мороз пробегает по коже:
От утра до утра, от утра до утра
Закрываю глаза, открываю и вижу всё то же
Я сегодня, что видел вчера.
 
 
Словно в диком лесу, лиходеи пронзительно свищут,
Наступают на пятки, оттесняя саженью в плечах,
Бьют под рёбра локтем и в лицо кулачищем,
А в глазах – пустота ледяная в глазах.
 
 
Я смотрю, и мороз пробегает по коже:
От утра до утра, от утра до утра —
Закрываю глаза, открываю и вижу всё то же
Я сегодня, что видел вчера.
 
 
Манны с неба не жду, не ищу я зарытого клада,
Протираю глаза я до хруста в кистях,
Чтоб стряхнуть наваждение, большего мне и не надо,
Но по-прежнему тени качаются на фонарях.
 
 
Я смотрю, и мороз пробегает по коже:
От утра до утра, от утра до утра —
Закрываю глаза, открываю и вижу всё то же
Я сегодня, что видел вчера.
 
 
И мне чудится, что миллион невидимок
К нам пришли и всё точат, как ржа.
Ведь на всех этажах лишь следы от ботинок
И от этих следов чья-то слепнет душа.
 
 
Я смотрю, и мороз пробегает по коже:
От утра до утра, от утра до утра —
Закрываю глаза, открываю и вижу всё то же
Я сегодня, что видел вчера.
 

1981 г.

«Пыжики» и «кролики»

 
Чей-то происк или блуд,
Только ряд за рядом
Мимо «пыжиков» идут
«Кролики» парадом.
 
 
Крики слышны из рядов
В радостном волнении:
Каждый «кролик», мол, готов
Сдать без промедления
 
 
Без остатка скорняку
Мех свой вместе с кожей.
А они глядят в толпу —
Вот такие рожи.
 
 
Что им «кролик»? – Он не брат,
И кричит он сдуру.
Этот «пыжик» знает, гад,
Всё про диктатуру.
 

1982 г.