Снова листья осыпала осень,
На ветрах накатавшись всласть.
Вдруг зачем-то ударилась оземь
И дождями косыми зашлась.
По асфальту, по крышам, по стёклам
Разрыдавшись, размазала слезь
И под небом холодным и блёклым
Город съёжился, скрючился весь.
Мне по духу её причуды:
Круговерть листопада и тут —
Облака, как с поклажей верблюды,
По осенним пустыням бредут.
1969 г.
Ты спроси у коренного ленинградца,
Встретившего двадцать пять здесь вёсен.
Как ему сейчас легко будет расстаться
С городом – спроси его про осень.
В каждом месте своё время года
Души чистит, как метлою двор.
Вот у нас осенняя погода
Весь дождями выметает сор.
Ленинград немыслим без тумана.
Грусть разлита в чаши площадей.
Ленинград немыслим, как ни странно,
Без осенних, полных хмари дней.
Деревья все усеяны слезами,
Пожухшие листы на мостовой.
Смотришь на всё грустными глазами.
Где души утраченный покой?
Мечешься, как пойманная птица,
Бьёшься в клетке крыльями ночей,
А заснёшь – тревожное всё снится,
Будто нет ни окон, ни дверей.
И пока с души не счистишь грязи,
Не вдохнёшь всей чистоты снегов,
Будешь, словно конь у коновязи,
У своих сомнений и грехов.
В осени, как в самом лучшем душе,
Мы смываем хмарь с себя и гниль.
В осени мы чистим свои души,
Как корабль в доке чистит киль!
1969 г.
Тина-тина, тамбурина!
Повторяет он невнятно —
Валентина, Валентина —
Одно слово многократно.
В цирке в купол —
Мотоцикл: шёпот, ропот.
Лица бледные у кукол
И мотора дикий хохот.
Этот парень крутит ловко —
Страх ползёт с партера в ложи.
Но зачем он снял страховку?
Жутко, аж мороз по коже.
Барабаны бьют тревожно
И о рёбра сердце бьётся.
Это просто невозможно!
Неужели разобьётся?
Тина-тина, тамбурина!
Пропасть скалит свои зубы.
Валентина, Валентина
Горечь обжигает губы.
Даже сытые матроны
Не найдут от страха места,
Но прорвавшийся сквозь стоны
Чей-то голос: «Жарь, маэстро!»
В петле мёртвой крутит чёртом,
Пальцы впились в плюш диванов,
Кровь застыла по аортам,
Дробь сухая барабанов.
Вот вираж, он на манеже,
Многогрудный слышен вздох,
Сердце бьётся реже, реже
– Ох!
Он идёт, взята вершина,
И толпа ликует дружно.
Валентина, Валентина,
Как и прежде – равнодушна.
1969 г.
Под талым снегом всходят вёсны
В кипени вешних вод.
Полощет розовые дёсны
У горизонта небосвод!
И солнечной напившись браги
В хмельном бреду лежат поля.
Как кубки – полные овраги
И пьяно гнутся тополя!
Косой уже не вяжет стёжки,
Вскочив с постели поутру.
На ветках верб звенят серёжки,
Как колокольцы на ветру.
Весна наполнила желанием,
Пришла любовь, как стаял снег.
И вот спешат все на свидание —
Последний червь и человек.
1969 г.
Слышишь? – Губы мои стонут,
Тело, словно, ртуть!
Твоих глаз бездонный омут
Манит к себе – жуть!
На коралловые рифы
Твоих жарких губ
Брошусь яростно, как скифы,
Буду рьян и груб.
И в объятьях, как в метели,
Я готов пропасть!
Лишь бы только быть у цели,
Утоляя страсть.
1969 г.
Ты красива, хотя не без изъяна.
Что изъян? – Ведь мне не продавать.
Раз моя душа восторгом пьяна,
Я имею право целовать
Эти руки, губы и иное —
Всё, о чем умалчивает бард.
Пусть об этом знают только трое:
Ты и я, ну и конечно март!
Мне плевать, что кто-то твои плечи
Обнимал, как ветер паруса.
Раз твои глаза горят, как свечи,
Всё былое – в прошлом полоса.
И пускай, как струи водопада,
Дни звенят над нашей головой.
По весенним крышам Ленинграда
Бродит солнце с чашей круговой.
Словно чашу, опрокинув тело,
Пью его, хотя сам в стельку пьян.
У любви не может быть предела,
Где предел – растёт один бурьян.
Пусть напьются окна жёлтой браги,
Свесив небо прямо к нам в постель!
Мне сейчас не занимать отваги
В голове моей весенний хмель!
Твои бёдра бьются исступлённо
В силках рук, как птица бьётся в клеть.
Я в твоих волос красивых волны
Хочу влить своих густую медь.
Я хочу все больше. Сердце биться
Перестанет и замрёт в груди…
Я в тебе хотел бы заблудиться,
Чтоб назад мне не было пути.
Март, 1969 г. Ленинград
День первый
Вот и Москва! Автобус шины рвёт.
У всех уже измученные лица.
Бывает так: раз в жизни повезёт —
За три рубля окажешься в столице.
Москва, Москва! Мелькание реклам,
Обилие музеев, вернисажей,
Многоэтажность, сутолока, гам
И встречный ветер пудрит лица сажей.
Экскурсовод – и за его перстом
Вращают головы измученные шеи.
Чем знаменит вот тот и этот дом,
Откуда взяты плиты мавзолея.
По Третьяковке свой ускоря скок,
Уже не люди пробегают – тени!
Покалывает сильно левый бок,
Дрожат от напряжения колени…
Настала ночь, набросив тёмный плат
На плечи обессиленной столицы.
Из Шереметьево однако в Ленинград
Ещё летят серебряные птицы.
Усни скорей пока рассвет рукой
Дремоту не стряхнул с Кремлёвских башен.
Тебе как никогда необходим покой.
Наступит день, который будет страшен.
А ты не спишь. Узка твоя кровать?
Возможно перемена обстановки?
Я с радостью, чтоб легче засыпать,
Тебя б погладил нежно по головке.
Жаль не хватает мне длины руки.
Ты спи и пусть тебе приснится,
Что я тебе прочёл свои стихи,
Что в Ленинграде ты, а не в столице!
Час третий ночи, я иду домой,
Купил у дворника французскую футболку.
Я видел, как закат целуется с зарёй.
Тебя бы целовал – но ты взяла путёвку!
День второй
Пора вставать! Уже взошла заря —
Увы, но ей неведома усталость.
Шагнув по стенам древнего Кремля,
Она прижала к окнам персей алость.
Проснулся город. Протерев глаза,
Он ринулся толпой на тротуары.
На все лады грохочут голоса.
Запружены проспекты и бульвары.
Пора вставать, но вяжет веки сон,
Сковала тело всё твоё дремота,
А из груди, как птица, рвётся стон
Смотреть на что-либо уже прошла охота.
Автобус твой издал призывный рык.
Тебя к себе он призывает снова,
А кто к таким поездкам не привык
Пускай гуляет дома по Дворцовой.
Опять мелькание зданий и мостов.
Гостиницы, швейцары все в ливреях…
О, милый и далёкий град Петров! —
Вас снова повели по галереям.
Пока что утро – день лишь начал бег.
Что будет позже, мне предвидеть трудно.
Иголка в стоге сена – человек.
В Москве всегда ужасно многолюдно.
Я – ленинградец, чужд мне этот гам,
Ты к сутолоке тоже не привыкла.
Гудение неоновых реклам
И купола церквей желтеют, словно тыквы.
К чему перечислять все злачные места,
Шикарный выбор вин в известнейших шалманах —
Не хватит мне тетрадного листа.
Там можно загулять не при пустых карманах.
Но у тебя с собою денег нет.
Без них московские тускнеют краски.
Хотя вот справа от тебя сосед
Четвёртый час тебе всё строит глазки.
А в Ленинграде сейчас цветёт сирень
И сочную макает зелень лето
В безоблачного неба голубень,
Закат сплёл пальцы с пальцами рассвета.
Мой Ленинград, июнь ласкает день
И кубки улиц полны солнца светом,
Ростральные отбрасывают тень,
Её ломают грани парапета.
Но без тебя весь город стал не тот,
И в институте сплетни ходят вяло.
Автобусы замедлили свой ход,
Трамваи тащатся по улицам устало.
Как будто винтик выпал из гнезда
И вот уже одно с другим в разладе.
Бросай Москву! Лети ко мне сюда,
Я буду нежен, как стихи Саади!
Час пятый ночи, звёзды далеки,
Смыкает сон уже мои ресницы,
Мне до тебя не протянуть руки —
Я в Ленинграде, ну а ты в столице.
1969 г.
Если б был я истый бард,
Над весной главою свесясь,
Я бы пел про рыжий март,
Про котов медовый месяц.
Я у солнца б рифмы отнял,
Отобрал у неба просинь.
Я бы мир руками обнял,
Был бы пьян от хмеля вёсен.
Я б на солнечных подвесках
Вмиг устроил бы качели,
Вышибал бы рамы с треском —
Дребезг стёкол на панели.
Без меня поют капели,
Водосточных труб джаз-банды.
Солнце крутит карусели,
Хрумкая сосульки жадно.
Милый друг, в преддверии марта
Я грустней пустой бутылки.
Если б был я истым бардом,
То сидел давно б в Бутырке.
1970 г.
Девочка – уралочка, ливень глаз.
Ты послушай, Талочка, тихий сказ.
Осень льётся в бороду ведуна.
Но а ты так молода, как весна.
За лесами, долами будет даль.
Лети белым голубем, брось печаль.
В шёлк лугов некошеных, в синь озер.
Там леса нехожены до сих пор.
От умытых росами трав – дурман.
Ты ногами босыми изомни туман.
На ковре из вереска ты одежды скинь.
Оттолкнись от берега, ухнув в синь.
Колдовство у озера – ведьмин край.
Снова твои козыри – выбирай!
1970 г.
Повидал я в бане всякого
Без одежд все одинаковы!
Хватит мне вязать здесь веники,
Пора прямо в академики.
В кибернетики, в генетики
В общем, только в теоретики!
Не за славой, не за тыщами —
Сами здесь сидим не нищими.
И не для разнообразия —
Надоели безобразия:
Не доплыть никак до берега,
Кулаком грозит Америка,
Тонет лес, в реках не сплавится,
А в озёрах рыба травится.
Воду аж в Байкальском озере,
Словно пашню, унавозили.
Людям мало хлеба ситного,
Жить хотят без дефицитного.
Кто-то что-то где-то путает,
Разобраться б с баламутами.
Я связал бы, что не связано,
Чтобы было так, как сказано.
Тридцать лет – и веник к венику.
Да не в жисть бы академику.
Всё, конец долготерпению!
Ухожу я в академию!
1970 г.
Россия моя,
Любовь моя!
Ты боль моя,
Мозоль моя.
Россия моя,
А кто же я?
Ты боль моя,
Мозоль моя.
1970 г.
Крутится планета,
Матушка-Земля,
Раззвенелось лето,
Квокчут тополя.
Первые побеги,
Алый жемчуг рос,
Вдруг ударят снеги,
Затрещит мороз.
И весна, и осень,
Лето и зима,
Голубая просинь,
Вьюги кутерьма.
И надежды сини —
Их тускнеет цвет,
За окошком иней —
Двадцать восемь лет.
Всё как будто было —
Без следа ушло.
То, что жгло – остыло,
В осень отцвело.
Новый год – и снова,
Веришь, чёрт возьми,
Что не так хреново
Будет впереди!
1971 г.
Смысл жизни – в чём же он?
Где берёт своё начало?
Может, это ток времён
Или же на дне бокала?
Кто подскажет мне ответ?
Кто откроет в тайну двери?
С одного и спросу нет,
А другому не поверишь.
Сам себе который год
Тридцать лет стало намедни.
Разъясняю, только вот
В голову всё лезут бредни.
Март 1973 г.
Все вокруг белым бело —
21-е число!
Миг рожденья доченьки
В 3.15 ноченьки!
21 декабря 1973 г.
Катенька, Катюша
Повзрослеть спешит
И медведь из плюша
Брошен и забыт.
Ну а детство рядышком —
Топ, топ, топ —
Сердится на бабушку,
Свой нахмурив лоб.
Но к капризной скрипке
Подбери смычок —
На флажке улыбки,
Белый ярлычок.
За цветеньем сада
Колокольцев звон.
Торопить не надо
Бег времён.
1973 г.
Тоня, Тоня, Тоня, Тоня!
От заката до зари
Мчатся кони, мчатся кони,
Лишь мелькают фонари.
Ветер шалый, шалый, шалый
О проекте
О подписке
Другие проекты