– Кто – она, Шериф? – тихо спросил я.

– Не знаю, – он помотал головой. – Не знаю…

– Но ты же видел. Опиши её, как можешь… Как запомнил, – не глядя на Рыжую, попросил я. – Хотя бы, на что это было похоже – на рыбу, или… – я запнулся, не желая подсказывать ему, наводить.

– Нет, не рыба, – он нахмурился и попытался сосредоточиться. – Она… Огромная, черная… Ну, такая вытянутая, как торпеда, и с обоих концов почти одинаковая, только с одной стороны раскрывается… Ну, как пасть, но только в обе стороны, понимаешь? Словно обе створки двигаются, как будто… Ну, чемодан, что ли… И там не было зубов, там какие-то сплошные… Не знаю. Она похожа на… На…

– Пиявку, – сдавленно пробормотала Рыжая.

– Да, – кивнул он, – Наверное… Я не помню, я наверное вырубился или глаза закрыл, а когда… Словом, потом, открыл глаза, я – уже на ногах стою, Рыжуха, уже одетая, шортики, там, топик… меня поддерживает и… вроде как, уводит с пляжа. И я иду, так просто ногами передвигаю и оглядываюсь вокруг, и… Вокруг – никого и ничего. Только что были тела разодранные, кровища и она, а тут – ничего. Вообще ничего, песок и… Ничего.

– Ну, а дальше? – спросил я.

– А что – дальше? Пришли в отель… Наверное. Я как-то плохо помню… Потом, на следующий день улетели домой.

– И вас не… не задерживали? – не понял я.

Он усмехнулся.

– Некому было задерживать, Котяра. Все, кто мог задержать, там остались – на пляже… Нет, – он нахмурился, – на пляже никого… Значит, в море… Ну да, в море… Откуда она пришла, туда и… все…

– Ну хорошо, – помолчав, сказал я, – но ты же потом её спрашивал… Ну, вопросы какие-то задавал про то, как там все получилось?

– Понимаешь… Я несколько дней вообще как-то… Ну, ничего не помнил, словно блок какой-то в башке поставлен. А потом… Начало всплывать, и я…Начал спрашивать, а она… Вроде как не понимала, о чем это я – ну, дескать, были, я с ними пьянствовал, потом договорились, все уладили и отвалили. Но… – он нахмурился, – мне казалось, что она… Вроде как, сама не помнит, или… Просто не знает. В общем, уходила от ответа, она это умеет, а у меня, когда вспомнил, начались… Глюки начались. Я выпивать стал как следует, забыть старался, но… Чем больше пил, тем…

– Какие глюки? – тихо спросила Рыжая.

– Ну… Мерещилась мне эта… Везде мерещилась, приходила и… Смотрела на меня отовсюду… Черная… И глаз у нее я не видел, но… Смотрела…

– Ну, тихо, тихо, – я увидел, что у него трясутся руки, – все это прошло, все это в прошлом.

– Прошло? – криво усмехнулся он, вскинул на меня глаза, и я увидел в них такую тоску, что меня просто физически уколола жалость. – Котяра, глюки у меня прошли – ну, допился я, наверное, вот и залетел в дурку, но… То, на пляже, я ведь помню, и… Кусок, из-за которого весь сыр-бор, она ведь откусила, и даже отельчик этот теперь её… То есть, наш, а я… Посмотри, что со мной стало…

– Шериф, я…

– Да, ты, – кивнул он. – Ты мне одно скажи, ты… Вы знаете, что это было?

– Да, – хрипло вместо меня сказала Рыжая, я глянул на нее и увидел, что она уже близко от черты

(рыжая грива приподнялась… в волосах потрескивают голубоватые искорки электрических разрядов… тело разогревается… еще шаг, и…)

совсем близко.

– Тихо, тихо, – прошептал я, чувствуя, что и сам покатываюсь к черте, – Шериф, мы разберемся с этим…

– Я-а-а – разберусь, – промурлыкала Рыжая, слегка откатываясь от the border, the precinct (но недалеко). – Это – моя дочь, и разбираться – мне.

– Нам, – поправил я. – Нам, моя донна.

– Нам? – переспросил Шериф, и его руки, обхватившие бокал с остатками вискаря опять затряслись, здорово затряслись. – Но я больше туда не…

– Нет-нет, – отмахнулась Рыжая, – нам – это он говорит, в смысле, ему, – она кивнула на меня, – и мне. И наверное, он прав.

– А-а, – с облегчением вздохнул Шериф (а я вдруг ясно понял, до какой степени его это скрутило, если он с таким облегчением вычеркивает себя), – ладно… Я, пожалуй, пойду прилягу… Кстати, – он задумался на секунду, словно вспоминая что-то, – я сказал, что на пляже – никого, но… Там были кошки.

– Какие кошки?

– Ну, обыкновенные, только… Они так странно сидели, по кругу, и смотрели друг на дружку, а на нас…Не смотрели. И после всего, когда она уводила меня, они… Все так же сидели – не шелохнувшись. Странно… – он нахмурился, – такое рядом творилось, а они… не обращали внимания, словно не видели, или… Может, мне, и вправду, все это привиделось… Не знаю. Ладно, – он зевнул, – что-то меня в сон тянет.

– Иди, поспи – кивнул я. – И не бери в голову.

– Не буду, – кивнул он, встал из-за стола, тряхнул башкой и двинулся к двери, но у двери гостиной остановился, обернулся к нам и спросил: – Помнишь, как ты мне сказал… Ну, когда вся эта каша с Людкой заварилась в магазинчике… Будут бить – будем плакать. Так вот, – он устало вздохнул, – меня уже прибило, а вы… Вы как-то странно выглядите…

– В каком смысле? – спросила Рыжая. – Плохо?

– Да нет… Если бы я не знал, сколько вам лет, сказал бы навскидку… Ну, где-то за тридцать, там, или тридцать пять, но… Я не про это, хотя… Это тоже, как-то странно…

– Воздух тут свежий, – буркнул я. – Иди, дрыхни.

– Иду, – послушно кивнул он.

И ушел. И мы остались одни. То есть, вдвоем, но… Одни. Совсем одни в этом ебаном мире, потому что таких, как мы, в нем больше… не наблюдалось. И одиночество вдвоем, конечно, лучше, чем в одиночку, но… Это тоже одиночество – вот так вот, ебить твою… Извиняюсь, по местному сказать, bloody fucking shit…

* * *

В последнюю ночь перед отлетом на многострадальную родину мы почти не спали. Когда легли, я спросил:

– Что ты реально хочешь сделать? Что мы реально сможем сделать?

– Не знаю, – быстро ответила она, словно ждала этих вопросов. – Но если мы ничего не сделаем, её просто убьют. Просто пристрелят и… всё.

– Её нельзя пристрелить. Ты что не помнишь – твой покойный муж стрелял в эту тварь, а на ней не оставалось даже царапин…

– При чем здесь тварь?!. Господи, как же я ненавижу их! Всю жизнь ненавидела и боялась!.. Но я не про тварь, я про неё. Она же охотится там, неужели ты не понимаешь? Охотится – прямо в городе! Не как мы – где нам положено, а на улицах, в переулках, или… Словом, в человеческом ареале.

– С чего ты взяла? – удивился я. – Ты понимаешь, кто… Или что в ней сидит? Почему ты решила, что она – как мы?

– Я знаю! – с силой сказала Рыжая. – И ты – знаешь. Это она помогла тебе там, на даче… Просто сейчас она – одна, совсем одна, и не понимает, что нужно уходить, как мы уходим – в свою зону… Не понимает, или не может уйти – одна…

– Ты хочешь сказать, что у нее нет мужика, и поэтому?..

– У нее нет партнера!

– Какой партнер может быть у такой… твари! – я разозлился. – И кто, скажи, на всем нашем ебаном свете может убить такое? Это она убьет – кого угодно и нас с тобой, как котят! Ладно, пускай в ней есть… то же, что в нас, но представь, реально представь, что еще в ней есть?

– Это – не в ней, – прошептала Рыжая. – Это… Это как-то связано с ней, привязано, но… Это – чужое, чужеродное. Оно каким-то образом нашло… Нашло способ приходить через нее, и я…

– Ну что? Что – ты? – с тоской спросил я.

– Я виновата, – каким-то тусклым голосом произнесла Рыжая. – Она… Это существо, тварь, как ты говоришь… Она вырвалась через меня, а вернее… Из меня…Я никогда тебе не рассказывала, что было перед тем… Ну, перед той неделей, когда мы с тобой… Когда я затащила тебя к себе. Но теперь – расскажу…

И она рассказала.

Рассказала про жуткий, кошмарный сон…

Резкая боль рвет меня т а м изнутри, из распахнутых ног на красный песок выплескивается густая струйка темно-красной крови и моментально уходит в этот песок, сливается с ним, всасывается в него, становясь этим самым песком, а вслед за ней из выворачивающегося от боли наизнанку влагалища

(…я инстинктивно работаю мышцами живота, как меня давным-давно, тыщу лет назад, в какой-то другой жизни учили перед родами…)

каким-то винтообразным движением выныривает… Вырывается… Вылетает…

Черная скользкая тварь в четверть метра длиной и сантиметров десяти в диаметре,

(Господи!.. Как она могла там поместиться!.. Она же порвала мне там все, и я сейчас сдохну!..)

похожая на какую-то отвратительную рыбину… Нет! На тупорылую п и я в к у!

"Пиявка" стремительно скользит к застывшим в шоке Хорьку и Плоскомордому. До них самое больше метров пять, и "пиявка" одолевает это расстояние очень быстро,

(она не извивается, двигаясь вперед, словно у нее там внизу какие-то… плавники или… Лапки!..)

только еще быстрее, н а м н о г о быстрее она…

РАСТЕТ!!.

И когда поседевший за несколько секунд Хорек раскрывает рот в беззвучном крике, свое тупое рыло к нему задирает огромная, в человеческий охват, черная гадина, чей другой конец

(хвост?.. Или что там бывает у т а к и х…)

шевелится всего в нескольких сантиметрах от моих раскинутых ног.

Гадина распахивает свою па… Нет, это не пасть, просто ее удлиненное тупое рыло распахивается в обе стороны, как створки шкафа…

А потом рассказала, как этот сон, вернее, последствия того сна материализовались на ..цатом километре подмосковного шоссе…

(…иду, видя перед собой лишь широкую спину своего мужа, обтянутую дорогой лайковой курткой… Спина застывает, отодвигается в сторону, и я натыкаюсь взглядом на… Что это? Какие-то куклы, два каких-то манекена валяются в странных позах на огромной, зловонной куче мусора… О, Господи, это не куклы, это же…

Прямо передо мной валялись два трупа – один со смятой грудной клеткой,

(…Это видно… По ней словно трактор проехал…)

а другой…

Остроносые мокасины…Тугие джинсы обтягивают мускулистые ляжки… Мой взгляд инстинктивно ползет вверх по лежащему телу, отмечает рельефно выпирающие под джинсами мужские достоинства,

(…Он обожал так затягиваться… У него было, ч т о обтягивать…)

кожаная крутка, джинсовая рубаха, и… Ничего. Ничего, кроме какой-то бурой… Какого-то бурого пятна в раскрытом вороте рубахи, потому что… Потому что труп без головы!..)

А потом попросила, вернее, взмолилась, обхватив меня руками и ногами:

– Трахни меня, пожалуйста, трахни так, чтобы я забыла хоть на время обо всем этом! Я боюсь этого и… Я боюсь засыпать…

За дверью спальни раздался удивленно-требовательный мяв – нашим маленьким зверям явно не нравилась закрытая дверь, и они желали знать, почему мы отгородились от них, почему не уходим все вместе, куда нам положено, где нам так хорошо и правильно, но…

Я не обратил на это никакого внимания, я почти не слышал, все мое сознание залила жуткая злоба на Рыжую, на всех её Хорьков, на всю её семейку, и… Не знаю, что бы случилось, если бы я в последний момент последним кусочком рассудка, еще не залитым этой злобой, сумел направить её на…

На то, что просила Рыжая.

И моя злоба перетекла в нее, обволокла нас обоих и вылилась в резкое, яростное, грубое (без всяких ласк) спаривание двух человеческих особей – у самой черты, но не заходя за неё, балансируя где-то на краю, у края, за которым…

(нет, не н а ш дивный мир, а… Пустота. Мертвая черная пустота…)

не было ничего и быть не могло, разве что

(черная скользящая тварь с распахнутой в обе стороны пастью… без зубов, с двумя какими-то изогнутыми пластинами вместо них…)