– Ну, и отлично, – кивнула она. – А если у него чего-то со здоровьем не клеится, мы ему сиделку наймем – шлюшку какую-нибудь симпатичную. Пускай его с ложечки покормит, – она усмехнулась, – или грудью.

Я представил себе Шерифа – с его тяжелой золотой цепью на бычьей шее – в детском слюнявчике, с остатками каши на подбородке и ложкой у рта, и… Расхохотался.

* * *

Ровно через шестнадцать дней, встретив его в Далласском аэропорте, я не смеялся. Я…

В общем, мне было не до смеха.

7.

Чтение явно не клеилось – дурацкий детектив, на двадцатой странице уже ясно, что будет на последней. Я слез с дивана, поднялся наверх и зашел в большую комнату, примыкающую к нашей спальне – что-то вроде кабинета. Тут стоял громадный письменный стол – редкостное уебище, откопанное Рыжей на какой-то распродаже (когда его привезли, она пол дня расхаживала по дому с таким гордым видом, как наша кошка – в первый день с колокольчиком). Еще – вертящееся кресло, безумно дорогой кожаный диванчик, здоровенный, черного дерева, книжный шкаф, набитый собранием сочинений "короля ужасов", детективами в бумажной обложке и фолиантами с интерьерами прошлого и позапрошлого веков, журнальный столик, пара кожаных кресел и бар с холодильником.

Кабинет…

Когда Рыжая увидела, что я привез с собой свой доисторический Notebook, она очень оживилась и сказала, что пора перепланировать весь дом, или купить другой, побольше.

– Зачем? – не понял я.

– Ну, как зачем? Мы сделаем тебе классный кабинет…

– Для чего?

– Для чего бывают кабинеты? Для работы, для…

– Рыжик, – я с любопытством уставился на нее, – кто тебе сказал, что я собираюсь работать? Да еще в кабинете?

– Но ты же привез зачем-то компьютер…

– Это не компьютер, – вздохнул я. – Это историческая реликвия. Даже доисторическая. Просто… – я опять вздохнул (в самом деле, зачем я его привез, и что – "просто"?). – Захватил с собой, сам не знаю, зачем…

– Ну, все равно, – отмахнулась она, загоревшись своей идеей, – у мужика должен быть кабинет. Купим другой дом. Я завтра заеду в одну контору, поговорю с агентом, возьму проспекты и мы подыщем…

– Рыжик, – взмолился я, – я только-только привык к нашему дому! Не надо сейчас менять! Ну… – я увидел, что она нахмурилась, как ребенок, которому не дают повозиться с новой игрушкой. – Ну, давай я сделаю себе кабинет рядом со спальней – там все равно простаивает огромная комната…

– Это не кабинет, – фыркнула Рыжая, – это – чулан с окошком.

– Вот и отлично. Куплю какой-нибудь письменный столик… Что-нибудь, типа книжной полки…

– Точно, – обрадовалась она, загоревшись новой идеей, – сделаем там еще и библиотеку.

– Рыжик, – взмолился я, – у нас и книг-то почти нет…

– Будут, – пообещала она.

Я махнул рукой и пустил все на самотек. Кабинет, так кабинет…

Я оторвал взгляд от окна (Рыжая хотела расширить его и сделать трехстворчатым – венецианским, блядь, – но как-то обошлось) и взглянул на дисплей, где наконец-то выплыл единственный текстовой файл.

Сам не знаю, зачем я привез сюда свой древний Notebook. И зачем иногда часами просиживал за ним, переводя на русский

(совсем спятил… На хрен мне это нужно?…)

странноватую эпопею "короля ужасов", которая в России давным давно переведена, распродана и забыта… "Темная…"

Через пару месяцев после моего приезда, я, отоспавшись, налюбившись, отъевшись и…

(Ну ладно, ты думал, она… Ну, налюбишься, отоспишься, а дальше?…)

Вдруг купил в супермаркете роман "короля" под названием "Desperation" и за месяца полтора перекатал его на ВМПС. Перекатал и дал прочесть Рыжей. Она прочла и…

– Твою мать… Я же читала это когда-то… Вернее, пыталась. Он назывался…

– Рыжик, он всегда назывался "Desperation". По-русски это – отчаяние или безумие, или… И то, и другое… Но такое название нельзя дать в русском варианте, потому что это еще и название городка. Поэтому тот, кто переводил, он… Я не люблю хаять чужую работу, тем более, работу коллег по перу, но… Любой профи тебе скажет, что одним словом в названии тут не обойдешься, поэтому тот, кто это сделал, он – вообще не профи, как говорят, просто не в теме…Он, может, и хороший…

– Да, какой, на хрен, хороший!.. Это же классный роман, а тогда я не дочитала до середины… Слу-у-у-шай, да ты же, правда, переводчик!..

(Слу-у-у-шай, да ты же правда рыжая!…)

– Да, родная! Я самый лучший!.. Был. В адмиральском чине. Не выпить ли вискаря по этой причине?

– Еще как! Ты… Ты у меня будешь переводить! Для меня! Считай, я тебя наняла – для себя. И теперь ты – мой личный… И только попробуй, скажи, что не будешь, ну? Для выблядка этого, моего бывшего, готов был? Сам говорил, хотя хвост седой и облезлый, а для меня? А?..

– Так то ж за бабки, моя донна – когда я нищим был. А теперь я, чай, не бедней тебя буду.

– Значит просто для меня – не хочешь?.. – Просто мне приятное делать…

(… глухое ворчание и… влажно блеснувшие клыки в темном провале глотки…)

– Какой аск, моя донна? Попробую… Вдруг – получится?

Пальцы потянулись к клавиатуре, и на дисплее стали появляться значки, складывающиеся в слова, а потом во фразы…

8.

Я припарковал машину на том самом месте, где когда-то меня встречала Рыжая. Точно так же, как и тогда, неподалеку стояла полицейская машина с мигалкой, и двое здоровенных копов лениво переговаривались друг с другом. Я вылез из машины и закурил. Легавые ( извиняюсь, cops ) окинули меня равнодушными взглядами и отвернулись. Может, это были те же самые, которые наблюдали нашу встречу с Рыжей, насторожась, как два фокстерьера, а потом, когда мы обнялись, отпустили в наш адрес равнодушную реплику: Fucking jerks…

Что ж, сейчас им не на что будет вставать в стойки фокстерьеров, потому что вряд ли Шериф отвесит мне оплеуху при встрече. Интересно, изменился он за год? И много ли у него вещей? Вряд ли… Маловероятно, что он приехал на постоянку, на пенсию – больно уж он деятельный, наш Шерифчик. И приболел он, там, или не приболел, но безделья в отличие от меня не выносит…

* * *

Он вышел одним из последних и двинулся в мою сторону. Улыбаясь, я пошел ему навстречу – издали он, казалось, ничуть не изменился, все та же гора мышц и мяса, катящая за собой один небольшой чемодан, но чем ближе я подходил, тем быстрее улыбка сползала с моих губ и тем сильнее под ложечкой стала ворочаться какая-то…

Что-то, вроде пиявки. Типа того. Потому что мне навстречу шел н е Шериф, а что-то похожее на Шерифа. И шло это отнюдь не мне навстречу – он меня не видел, он просто шел в эту сторону, но явно мимо меня, сосредоточенно и одновременно рассеянно

(как такое может быть?… Это же чушь..)

глядя прямо перед собой.

– Шериф! – срывающимся голосом окликнул я его.

Он остановился, как застопорившийся механизм, повернул голову чуть влево, потом чуть вправо, потом посмотрел на меня.

(Пустые глаза… Ничего не выражающий взгляд, и сам он… Это не гора мышц и мяса, это… Словно все мышцы и мясо, все нутро вынули и накачали… Нет не воздухом, а наполнили чем-то рыхлым, вязким, расползающимся, а потом сверху натянули оболочку Шерифа, не дающую э т о м у расползтись…)

– Привет, – сказал он. – А я тебя не заметил.

– Ты… – я поперхнулся. – Ты в норме, или?.. Устал?

Он слегка растянул губы в усмешке

(Слабая тень от прежней шерифовской усмешки…)

и ровным бесцветным голосом произнес:

– Да, немного устал. И да, в норме. Теперь уже в норме.

– Ты… Болел, да?

– Да, – кивнул он. – Было дело. Где твоя тачка?

– Вот она, – я махнул рукой на Мерседесик. – Поехали? – Я распахнул переднюю дверцу. – Ну, чего стоишь, садись.

– Да, – сказал он, не двинувшись с места, словно задумавшись, сделал шаг вперед и остановился, – Но чемодан… – он поглядел на свою руку, сжимавшую ремешок от чемодана, и задумался. Он… Он понимал, что нужно положить чемодан в машину, но не мог сразу сообразить, как это сделать.

– Ах да, чемодан, – я постарался сказать это как можно естественнее, – отпусти ремешок, я положу его в багажник. И садись в тачку, я сам справлюсь.

– Да, – кивнул он, разжал ладонь (ремешок брякнулся на асфальт), и стал медленно нагибаться, чтобы усесться в машину.

Я открыл багажник, засунул в него чемодан, захлопнул крышку, постоял минуту не двигаясь, стараясь придать лицу нормальное выражение, и уселся за руль.

– Ну, что, двинулись? – бодренько спросил я Шерифа, кинув на него быстрый косой взгляд.

– Да, – сказал он. – Конечно.

И больше не произнес ни слова за всю дорогу до дома – просто сидел и смотрел перед собой на бегущие навстречу разделительные полосы шестирядного хайвея. Лишь когда я притормозил у нашего driveway, он неожиданно изрек:

– Ты стал неплохо рулить, – подумал и добавил, – аккуратно.

Я ничего не ответил. Всю дорогу я тоже молчал – не задавал никаких вопросов, не старался завести и поддержать хоть какой-то разговор. Я понимал, что с ним происходит, я просто знал это, потому что когда-то давным-давно сталкивался с кое-чем подобным, видел это. И поэтому сумел, как говорят, взять себя в руки. Это бьет по мозгам, пугает лишь в первый момент, но потом, если знаешь…

Ну, конечно, его, как минимум месяц, накачивали аминазином, аминазолом, ами-хрен-знает-чем, да плюс еще нейролептики и прочие прибамбасы, которые Её Величество Медицина успела придумать за почти тридцать лет с тех пор, как я сам попробовал на свой шкуре (в сильно смягченном варианте) её достижения.

Как бы это объяснить, с чем бы сравнить…

Ну, наверное, с кровавой царапиной, с раной, которая начинает заживать. И на ней образуется такой струпик, такая корка из засохшей крови и сукровицы. Этот струпик, даже струп, учитывая размеры Шерифа, выглядит, мягко говоря, непрезентабельно, просто страшно, но… Его образование – единственный способ заживления раны. И то, что он есть, свидетельствует о том, что рана заживает. Под ним. И все эти аминазолы и амина-хрен-знает-что придуманы вовсе не для того, чтобы превращать людей в такие вот струпы, вовсе не для садистских мучительств и пыток (хотя, конечно, их можно использовать и так – ведь паяльником можно что-то починить, запаять, а можно и кому-то в задницу засунуть), а для того, чтобы залечить рану. Это не так-то просто понять и принять, особенно когда видишь такой струп впервые, но когда сам столкнешься, хотя бы чуть-чуть, хотя бы краешком заденешь…

В двадцать лет мне довелось оказаться в одном психиатрическом заведении, попросту говоря, в психушке (как и почему – долго рассказывать, а если коротко, конспективно, то "запил, загулял парнишка-парень молодой", да еще институт бросил, над головой армия зависла, словом все, как говорится, одно к одному). И в первый же вечерок воткнула мне сестричка в задницу два кубика чего-то коричневого – блатной, там, не блатной, а порядок для всех общий, никуда не денешься, сел за столик, так заказывай, – и стало меня ломать так, что мало не казалось: температурка прыгнула, суставы ломит и внутри, во всем н у т р е крутит, тянет, свербит… Словом, ноет как-то все тело, да так, что ни о чем думать не можешь, только о ноющей этой боли в е з д е… И сижу я скукоженный в коридорчике, кряхчу, постанывая, и подсаживается ко мне здоровенный мужик, узбек, кажется, и спрашивает:

– Кололи?

– Угу, – мычу я, – час назад…

Он ручищей своей мне лоб потрогал.

– Нет, – говорит, – температура нет почти. Всё болит, да?

– Угу, – киваю я, а сам думаю, шел бы ты нах… отсюда, без тебя тошно. – Болит… как-то везде…

– В жоп? – спрашивает.

– Чего? – я не понял.

– В жоп, говорю, кололи?

– Ну, да…

– Аминазинчикум, – бормочет он. – А мне вот вчера – сульфазинчикум. Под лопатк. Температура – сорок два. Болит так… – он усмехнулся, – тебе не снится. Думал, умираю.

– Кошмар, – бормочу я. – Суки…

– Да-а… – он кивает несколько раз, наверное не мне, а каким-то своим узбекским мыслям. – Целый день умирал, ох-хо-хо, – потягивается всем своим здоровенный туловом, и… – Завтра попрошу, чтоб еще сделали.

Мне кажется, я брежу, я просто… Он не мог этого сказать! Я на секунду даже отвлекаюсь от своих мучений – он не мог э т о г о сказать, он что, с ума сошел?

(… дурацкий вопрос – конечно сошел, если бы не сошел, что бы здесь делал?..)

И единственное, что я могу выдавить из себя, уставясь не него в немом изумлении:

– За… З а ч е м?

Он непонимающе хмурит жиденькие брови на здоровенном, круглом и (как мне кажется) туповатом лице, а потом усмехается как-то снисходительно, наклоняется ко мне ближе, словно сейчас скажет что-то секретное, и…

– Ты еще не знаешь пока, но… Узнаешь. А я тебе просто скажу. Когда тут – он обводит руками все свое здоровенное туловище, – болит, вот тут, – он тыкает толстым пальцем себе в висок, – н е болит.

Такие вот дела.

И молчал я всю дорогу до дома, потому что говорить сейчас со струпом просто бессмысленно. Как, извиняюсь за дешевый каламбур, с трупом. Вот когда струп отпадет, и Шериф станет… станет Шерифом, тогда мы поговорим, тогда послушаем, что же такое случилось, что ему пришлось познакомится с такой медициной. Только…

Странная мысль пришла мне в голову, когда я затаскивал шерифовский чемодан в холл и показывал ему, где раздеться. Странная и немножко… тревожная. Не уверен, что мне захочется э т о слушать… но…

Куда денешься. Сам приглашал, сам домик обещал, и вообще… Если кто шесть пик заказал, остальных – не спрашивают. Обязаловка называется.

* * *

– Ну ладно, – сказал он, отодвигая от себя пустую тарелку, – у тебя, ведь, есть вопросы, да? Спрашивай.

Мы с Рыжей переглянулись, я пожал плечами и как можно небрежнее буркнул:

– Сам расскажи.

– Что рассказать? – спросил он.

– Что считаешь нужным.

– Если вы хотите поболтать вдвоем, я… – подала было голос Рыжая, но он отрицательно мотнул головой.

– Шериф, – сказал я, – если ты неважно себя чувствуешь…

– Я нормально себя чувствую, – перебил он меня, – ты же видишь. Сколько я уже здесь? Две недели?

– Три, – тихонько поправила Рыжая.

– Ну да, – он усмехнулся, -

(уже почти нормальная, Шерифовская, усмешка… Почти…)

первая прошла, как… в тумане. Значит, рассказать? – он уставился на меня тяжелым взглядом, в котором была… Не боль, не тревога, не страх, а отголосок всего этого и чего-то еще. Чего-то… страшного.

– Расскажи про себя, – попросил я, – про нашу лавочку я все знаю.

– Всё знаешь?

– Ну, я же с ней разговариваю, она, – я усмехнулся, – мне как бы докладывает, поскольку я – как бы соучредитель, так что…

– А ты знаешь, сколько и каких людей надо было потеснить, чтобы?..

– Мне это мало интересно, – перебил его я. – Расскажи, что произошло с тобой.

– А что со мной, – он пожал плечами, – ты же сам видишь: в дурке лежал, ну и… Отлежал свое, оклемался… Теперь вот у вас после дурки оклемался. Вот и всё.

– А с чего же это ты в дурку попал? – поинтересовался я. – Как-то ты и дурка – две вещи несовме…

– Давайте выпьем, а? – вдруг попросил он.

(три недели равнодушно качал башкой, когда я предлагал… даже упрашивал…)

Рыжая глянула на меня, я кивнул, она встала, достала из бара вискарь, из морозилки – лёд и три тяжелых бокала. Шериф отмахнулся от льда, сделал хороший глоток из своего бокала и довольно крякнул. Морда его расплылась в знакомой ухмылке, и мне показалось, что еще одна доза, и – все остатки этого жуткого "рубца" от амина-хрен-знает-чего рассосутся, просто исчезнут, "как сон, как утренний туман".

(зря показалось… в глазах – все тот же отголосок чего-то… )

– А ты не с белкой часом ли слег, а?

– Формально – что-то, вроде того, – кивнул он.

– Типа – допился? – я недоверчиво уставился на него.

– Типа, как бы, – усмехнулся он и сделал еще один хороший глоток.

– Ну ладно, а без "типа"? Что стряслось-то? Трудный развод с бывшей? Нервишки помотала?

– Да брось ты, – отмахнулся он, – я уж давно забыл… Что стряслось? – он помолчал. – Словом, так…Вот тебе конспект. Месяца четыре назад она решила откусить такой кусок, что… Словом, кусочек от трубы. Ну, пускай, не трубы, а трубочки, но все равно, там, где нефть капает, там… Я, конечно, отговаривал, но я уже ничего не решал. В общем, пригласили нас…

– На стрелку?

– Стре-е-лку, – протянул он и налил себе еще пол бокала. – Ты, видно, не врубаешься. Пригласили нас серьезные люди на черноморское побережье – у них там свой отельчик, звезд на пять с половиной, – на переговоры. Ну, мы приехали. Я, она и двое охранников. Нас опекают, развлекают. На третий день, вернее, вечер уже, почти ночь, идем все на пляж – у них свой пляж. Нас четверо, их – семеро, ну, двое хозяев, две поблядушки экстракласса и трое… ихних ребятишек. Сели все на лежачки, на песочек, выпили винишка, Рыжуха и шлюшки все с себя поснимали и – в море, а мы… – он замолчал.

– Ну, что вы? – подстегнул его я.

Шериф сделал маленький глоток из своего бокала, облизнулся и уставясь в одну точку, хрипловато продолжил:

– В общем, достают их ребятишки стволы с глушаками и… Мочат аккуратненько наших двух и шлюшку третью – те даже пикнуть не успели. Действительно, аккуратно – по одному выстрелу, в головы. А хозяева мне культурненько объясняют, что всё, дескать, слезайте-граждане-приехали-конец. Что сейчас Рыжуху все пристутствующие протянут во все дырки, а потом нас… Я было дернулся, но получил пяткой в брюхо и затих. Сижу с высунутым языком под прицелами, стараюсь дышать и… Смотрю. На море смотрю, а там, вроде, никого не видно… Странно, как-то, вроде луна все освещает, а никаких всплесков, ни одной головы не торчит в воде, словом… Один хозяин говорит ребятам, дескать, пойдите, гляньте, куда они там заплыли. Двое встали, один со мной остался. Двое пошли к воде… – Шериф замолк.

– Ну, к воде, – переглянувшись с Рыжей

(Бледная, как смерть… руки стиснуты так, что суставы пальцев побелели…)

сказал я, – не томи, крути сюжет.

– Она вылезла из воды, – хрипло, все так же глядя в одну точку, – пробормотал Шериф. – Она выползла из моря… Там не было ничего, а потом она выпол… Нет, вырвалась прямо из моря, и… Всё.

– Что – "всё"? – тупо переспросил я.

– Всех, – он оторвал, наконец, взгляд от своей "точки" и посмотрел на нас. – Она их всех, понимаете? И других – прибежали же еще… Они стреляли, но… Ей это было… Она пере…– он поперхнулся. – перкусывала их, как… Не знаю… Тот, что был рядом со мной, разрядил в нее всю обойму, а она… Она ударила его хвостом, или… Ну, в общем, просто как бы отмахнулась, а у него на груди… У него от груди почти ничего не… осталось, как будто трактор проехал – я видел, я же близко был…Она…