– Мы с тобой почти шесть лет с Асадулой деньги делали. Я её с пелёнок знаю. Ты хочешь что бы я её здесь в приюте бросил что ли. Она девочка. Её продадут сразу. Лучше просто убить чем такой ад при жизни.

– А я что могу? – Удивился Виктор. – Могу в Совок как сироту войны или беженку оформить. Я могу попробовать только это сделать, но ты понимаешь, что это всё против правил?

– Да конечно, Витя. Сочтёмся. Мне бы её из Афгана вывезти, а уж дома я её её как свою оформлю.

– Голованов, нах..я тебе этот геморой? Ты ведь понимаешь, что тебе придется за нее отвечать всю жизнь?

– Должен я, Вить. Чувство у меня такое. Не спроста она одна из всего аула выжила. Был бы кто другой, я бы прошел, не обернулся, а тут…

Голованов замолчал. Молчал и майор, а затем покачав головой, открыл ящик стола, достал из него несколько бланков.

– Я выпишу ей пропуск как допустим… дочери советского специалиста, погибшего в Афганистане. Есть кто на памяти?

– Да. – Тут же сообразил Голованов. – Помнишь летом в 86ом или весной. Была в части Марьям Ахмади.

– Нет. Кто это?

– Ну эта медичка из добровольческого отряда. Мы ещё на спор забивались кто первым будет.

– Не помню. И чё с ней?

Голованов тяжело вздохнул, а затем продолжил:

– Убили её? чё. Недели не прожила. Подними архив если надо.

– Всё равно не помню. Ну ладно. На неё и напишем. Но если тебя остановят на проверке…

– Вить. Не е…и мне мозг. Сделай пропуск, остальное моя забота.

– Е… тый ты Голованов. Честно слово еб..тый.

Голованову повезло только через неделю: из Кандагара в Кабул отправлялся транспортный Ан-12 с ранеными и техникой. Петренко выписал Яссе фальшивый пропуск как «ребёнка сотрудника», указав её как не брачную дочь Голованова Владимира Александровича и медсестры Марьям Ахмади погибшей в бою при исполнении служебных обязанностей. Тщательно на борту никто не проверял документы – все спешили домой. Из Кабула Голованов с Яссой перелетели в Ташкент (Узбекистан, тогда состоявший в СССР), где базировался штаб Туркестанского военного округа, координировавший вывод войск.

В Ташкенте Голованов использовал свои связи принимавшие от него Афганский сырец отправляемый в Ташкент с грузом 200. А в свзязи с тем, что он был награждённым офицером, его прошение о «воссоединении семьи» (с выдуманной историей о том, что Ясса – дочь его погибшей невесты) приняли без лишних вопросов. Война заканчивалась, и бюрократия ослабла. К январю 1989 года он получил документы на Яссу, записав её как Голованову Ясмину Владимировну, и увёз её в свой родной город Ленинград.

Официально удочерить Яссу в СССР было непросто: требовались справки, проверки и согласие органов опеки. Но в 1989 году, с началом перестройки и распада системы, такие случаи решались неформально. Голованов подал заявление в Ленинградский ЗАГС на Фурштатской, указав, что Ясса – незаконнорожденная в Афганистане дочь от погибшей медсестры Марьям Ахмади. Местные власти, видя в Голованове ветерана с медалями, закрыли глаза на отсутствие полных документов. К лету 1989 года Ясса стала его законной дочерью.

5

Глава 4 Савельев

Ленинград. Май 1991 год.

На площадке одного из подъездов ничем не примечательной хрущёвки, по проспекту Гагарина, собрались все пожилые соседи. Они наперебой пытались рассказать следователю, молодому капитану 6 отдела УВД, Савельеву Алексею Константиновичу, которому буквально на днях исполнилось двадцать восемь, детали происшествия.

Встревоженные пенсионерки, дополняя друг друга своими наблюдениями, байками, домыслами, больше хвастая своей дедукцией, способной отличить интеллигентного гражданина от проститутки и наркомана, старались ввести Савельева в курс дела.

– Ходили, голубчик, ходили. Проститутки да наркоманы к нему и ходили. – Рассказывала одна из них.

– Да уж спасу не было никакого – вмешалась вторая. – шумят то ладно, а ежели подожгут или украдут что? Страшно, а скажи им что, так ведь и убить же могут, ненормальные..

– А тут, сама видела, двое приходили. – подхватила рассказ третья, которая несмотря на цветущий май укуталась в большой мохеровый платок и подоткнув им все продуваемые на шеи уголки, продолжила:

– Интеллигентные такие, в малиновых пиджаках, как Новые Русские. И после этого всё стихло. Мы думали поди уехал куда, а он вон. – Она прикрыв прослезившееся лицо махровым платком, кивнула в торону квартиры где был найден труп Белякова.

– Спасибо, бабаньки! – Сказал Савельев заходя в квартиру где уже работали криминалисты.

Не смотря на открытые окна в квартире стоял устойчивый запах химии и разлагающейся плоти. На кухне в луже уже давно засохшей блевотины лежал мужчина лет тридцати, а рядом с ним, использованный шприц и распечатанные препараты. Аптечный эфедрин и несколько флакончиков с каплями от астмы.

– Очередной передоз. – Констатировал дежурный оперативник вошедшему на кухню Савельеву молча осматривающему помещение.

– На вид, да. – типичный передоз. – Дополнил криминалист осматривающий тело. – Давно лежит, сложно сказать но, похоже, что ему помогали. Синяки на запястьях, ну у таких есть особенность самим себе руки выкручивать, когда ломать начинает.

– Да кому они нужны? – Не унимался оперативник, а затем усмехнувшись добавил: – Сколько таких уже только на этой неделе откинулось в нашем районе? Сами себя скоро перетравят, вот и закончится борьба с наркоманией. Что тогда будете делать, товарищ капитан? – Обратился он к Савельеву.

– И чё и все аптечные?

– Ну, да. – Замялся дежурный, в это же мгновение поняв, что кто-то целенаправленно истребляет банду аптечных наркоманов.

Аптечные варили так называемый «винт», метамфетамин из дешевых, подчас копеечных, препаратов. Им противостояла банда так называемых спортсменов, из бывших качков, контролирующая несколько районов Ленинграда, и не гнушающихся приторговывать более чистыми, но более дорогими препаратами. Оперативник, быстро связав одно с другим, добавил:

– Схожу как я, опрошу свидетелей, не захаживали к Белякову ребятки в спортивной форме.

– Захаживали. – Остановил его Савельев. – только не спортсмены это, а солидные ребята в пиджаках. Говорят Афганец какой-то появился, со своим Афганским героином, аптечных вербует. Кто отказался торговать, проштрафился, или задолжал – убирают.

– Но это пока только слухи. По факту, пишу: «передоз» а там уж вскрытие покажет – выдал свое экспертное мнение криминалист.

***

Утром следующего дня Савельев, как обычно, без опозданий пришел к себе в УВД, располагавшемся в угрюмом кирпичном здании ещё сталинской постройки, с облупившейся штукатуркой и скрипучими лестницами. На втором этаже, в конце коридора, за дверью с потрескавшейся табличкой «Капитан Савельев А. К.», находился его кабинет – небольшое помещение с облезлым диваном, столом из натурального дуба, старой пишущей машинкой «Ятрань» и парой карт Ленинграда и Ленинградской области, висящих на стенах.

На подоконнике стояли полулитровые стеклянные банки с прорастающими в них луковицами, дающими длинные зелёные стрелки.

Савельев оторвал пару самых длинных стрелок, а затем, открыв ключом один из ящиков стола, достал полупустую бутылку с надписью «Royal 96» и, сделав из неё хороший глоток, закусил выпитое зелёным луком. Заперев бутылку обратно в стол и с тоской в глазах взглянув на часы, висевшие на противоположной от стола стене, которые равномерно и довольно громко отсчитывали проходящие секунды, он, открыв сейф, достал оттуда дело под номером 6732\7 с надписью Беляков А. С. и начал изучать отчёт о вскрытии.

«Гипертрофия миокарда, полнокровие, отёк лёгких. Пена в дыхательных путях, острая сердечно-сосудистая недостаточность, отёк мозга. В крови обнаружены морфин и 6-моноацетилморфин и остаточные следы метамфетамина.

Заключение о причине смерти: смерть наступила в результате острой интоксикации опиатами (героином)».

– Суки, хоть бы в голову стрельнули по старинке, – выругался Савельев, понимая, что к его теории об Афганце даже не за что зацепиться, в то время как сверху уже требовали отчета. Аптечных наркоманов потому так и называли, что использовали они в основном метамфетамин, получаемый химической обработкой из аптечных препаратов. Беляков же передознулся героином, хотя остатков, кроме как в шприце, нигде не было найдено.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в кабинете появился дежурный.

– Алексей Константинович, – обратился он, – тут Хмурого ночью взяли. С поличным на аптеке, препараты вытаскивал. Заводить или попозже?

– Давай сейчас. Он мне очень кстати.

Савельеву очень был нужен человек, способный внедриться в новую, как он считал, группировку Афганца. Нужно было хоть за что-то зацепиться, предъявить начальству хоть какие-то маломальские доказательства, кроме слухов, гуляющих среди аптечных наркоманов, на которых велась охота. Хмурый как раз и был одним из таких наркоманов, на которого рано или поздно должны были выйти люди Афганца, если, конечно, уже не вышли, а значит, рассуждал Савельев, «он идеально подходит на роль информатора».

– Спиртику хочешь? – спросил Савельев у Хмурого сразу, как только тот вошел в кабинет в сопровождении двух милиционеров, лейтенанта Олешня и сержанта Шипаева, а сам остановился возле дубового стола в ожидании, когда ему предложат сесть. Он был высокий, худой и напоминал гуттаперчевого мальчишку с идиопатическим тремором, который, не в состоянии стоять под тяжестью собственного веса, всё время старался выпрямиться, что заставляло его без остановки двигаться, непроизвольно подергивая ручками, ножками и беспрестанно кивая головой.

– А вы нальёте? – недоверчиво спросил он. Хмурый был прожженным наркоманом, уже не первый год сидящим на наркотиках, он то соскакивал, то вновь попадал в поле зрения милиции, охотно идущим на любые сделки, лишь бы достичь желаемого. Он не был похож на угрюмого или хмурого человека. Хмурым его называли из-за тяжелых наркотиков, точнее героина, с которого он начинал свою карьеру мелкого курьера и барыги, но постепенно перешел на дешевые аптечные препараты, а вот кличка осталась.

Савельев снова открыл ящик стола и, достав бутылку «Рояля», подмигнул одному из милиционеров, чтобы тот принес из буфета граненый стаканчик, а сам указал Хмурому на стул, стоящий рядом. Хмурый молча сел, не говоря ни слова, видимо, ожидая стаканчик или попросту не зная, что говорить. Савельев тоже не спешил начинать разговор. Даже когда милиционер принес стаканчик и Савельев, наполнив его на половинку, пододвинул поближе к Хмурому, все в кабинете молчали. Хмурый залпом опрокинул стаканчик и, протяжно выдохнув, начал бегло искать глазами, чем было бы можно закусить или хотя бы занюхать. Он остановился взглядом на баночках с зелёным луком, растущих на подоконнике. Савельев тут же сунул Хмурому под нос свой крепко сжатый кулак, давая понять, что местами оборванные стрелочки зелёного лука растут тут вовсе не для него.

Хмурый не растерялся. Он смачно, аж со свистящим звуком занюхал спирт кулаком Савельева, а затем, заметно сбавив тремор, облокотился на спинку стула, ощущая, как огненная жидкость стекает в его пустой желудок и растекается по телу, хмеля голову.

– Знаешь, кто такой Афганец? – спросил Савельев, наливая в стакан ещё одну половинку. Хмурый отрицательно покачал головой, периодически посматривая то на Савельева, то на стаканчик.

– А про группировку его известно тебе что-нибудь? – продолжал спрашивать Савельев. Хмурый в ответ брезгливо выпятил губы и отрицательно покачал головой, давая понять, что он ничего не знает, а если бы знал, то не сказал бы. Савельев нисколько не расстроился, а таким же спокойным голосом продолжил спрашивать:

– И даже то, что его бригада методично избавляется от аптечных конкурентов, тоже ничего не слышал?

Хмурый, тяжело вздохнув, вновь отрицательно покачал головой.

– Ну что ж, – констатировал Савельев и, осушив стаканчик сам, занюхал своим кулаком жгучую жидкость, продолжил говорить, обращаясь к дежурному милиционеру:

– Снимите с него наручники и проводите до выхода.

– Товарищ капитан, – хотел было возразить дежурный, но Хмурый перехватил инициативу, испуганно возразив:

– В смысле «до выхода»? Я вообще-то аптеку ограбил, мне в тюрьму надо.

– Снимай, снимай наручники. – Повторил Савельев дежурному, и пока тот освобождал Хмурому руки, вновь налил очередные полстаканчика, пододвинув его Хмурому, который растерянно бегал глазами, не понимая, что происходит.

– Пей! – скомандовал Савельев. – А потом расскажешь, чего ты так испугался и зачем по весне в тюрьму идти собрался. Я бы понял осенью. Но сейчас цветущий май.

Или я чего-то не знаю?

– Нельзя мне на свободу, товарищ начальник. – Начал рассказывать Хмурый, нервно поглядывая на стаканчик, как бы вновь спрашивая разрешения выпить.

Савельев одобрительно махнул рукой и заинтересованно уточнил:

– Почему?

– Приходили ко мне двое. Солидные такие. На спортсменов похожие, но не из этих. Они в пиджаках. В квартиру сами вошли. Самое главное, я ведь запираю всегда и ещё цепочку вешаю. Как они прошли, я так и не понял. Я глаза открываю, а они стоят уже возле кровати.

Ряхи такие здоровые, откормленные.

– Ты Хмурый? – спрашивает один. Я в отмазку:

– Нет, – говорю, – не я. У друга переночевать остался.

Второй кидает мне мою фотокарточку в лицо, а там на обратной стороне имя, фамилия, адрес, кличка, возможные места моего пребывания. Второй и говорит:

– А по-моему, похож. Или сделать так, что будешь не похож?

После того как мы всё прояснили, разговор по-другому пошел.

«С этого момента, – говорят, – на нас работаешь! Вот тебе пакет с говном, надо сбыть к концу недели. Сделаешь – дадим ещё. Сделаешь хорошо, получишь процент. Не сделаешь – умрёшь. Усвоил?»

– А ты что? – вмешался в рассказ Савельев.

– А что я? Усвоил, конечно. Я поначалу обрадовался. Думал, сейчас по-быстрому разбавлю, скину и самому ещё останется. Пошел по своим, а они все в такой же теме. Некому раскидывать. Я в ночной клуб, здесь рядом, неподалёку. Только торговать начал, говно хорошее, один, другой, слух пошел, нормально разбирать начали. Но тут я сам тупанул. Расслабился и нарвался на спортсменов. Они этот район уже давно держат. Ну и остался без ничего. Хорошо ноги унёс.

– И?

– Что и? Неделя кончается, бежать некуда, куда без денег денешься, они всё про меня знают. Вот и решил аптечку грабануть, чтобы забрали меня в отпуск. Нельзя мне домой, понимаете, товарищ капитан.

– А пиджаки на них какие были, не красные случаем?

– Да. Малиновые. А вы откуда знаете?

– Ну мы тут, знаешь, тоже не просто так штаны просиживаем. Значит так. Сейчас поедешь домой в сопровождении лейтенанта Олешня и сержанта Шипаева. Они установят наблюдение и оперативную группу у твоего подъезда. Лейтенант останется с тобой в квартире. На всякий случай. Если что, все дальнейшие вопросы к нему. Будем ждать твоих бандитов в малиновых пиджаках.

***

Двор улицы, где жил Хмурый, был небольшой, с общим дворовым подъездом на несколько домов сразу и одним выездом на главную улицу. На этом въезде, чтобы было видно все прилегающие дома, особенно подъезд к парадной, где на третьем этаже находилась квартира Хмурого, удобно расположившись в милицейских «Жигулях», сидели два оперативника в гражданском и дежурный сержант Шипаев, одетый по форме.

В самой квартире в засаде находился лейтенант Олешня, которому надлежало в случае появления бандитов вызвать по рации подкрепление.

– Лейтенант, приём. Входит подозрительная бабка в красном пальто. Проверь, не наш ли клиент.

– Очень смешно. Не засоряйте эфир.

– Как мы можем засорять? Мы что, мусор, по-твоему? – смеялись оперативники, сидя в машине.

Затем, спустя немного времени, снова прозвучало сообщение по рации:

– Лейтенант, приём. Ты там живой?

– Живой.

– Тогда зацени: третий вышел с собакой, четвёртый – с кошкой на поводке, а теперь заходит парень с попугаем в клетке. Это точно парадная Хмурого, а не зоопарк?

– Отставить цирк! Мы на задании.

За нелепыми шуточками день уже клонился к закату, и через час уже должна была прийти смена, а к парадной Хмурого никто подозрительный не подходил – кроме Volvo 740, бросившейся в глаза, так как была довольно редким экземпляром, который могли себе позволить только высокопоставленные чиновники.

Парадная Хмурого была крайней в доме и ближайшей к оперативникам, дежурившим в машине, но Volvo, медленно проехав подъезд Хмурого, остановилась у дальнего подъезда на другом конце здания. Из машины вышли двое в малиновых пиджаках, похожие под описание, и, не обращая внимания на милиционеров, сидящих в машине, скрылись в дальней парадной.

– Лейтенант, спроси-ка у Хмурого, не живёт ли кто из аптечников в конце его дома? – спросил сержант.

– Говорит, что никого там нет, – послышался голос в рации.

– Мы пойдём машинку проверим, а ты посиди пока здесь, – предложил один из оперативников.

Volvo была полностью тонирована. Даже лобовое стекло не позволяло разглядеть, что внутри. На удивление, двери были не заперты, и оперативники с лёгкостью их открыли. Осмотрев всю машину, не нашли ничего подозрительного. Даже бардачок был пуст.

– Не могли же они просто взять и бросить машину открытой, да ещё и посреди проезда? – удивился один из оперативников.

– Подождём. Спустятся, – предложил второй, указывая на скамейки возле парадной.

Но не успели они усесться, как эти же двое в малиновых пиджаках вышли… из дальней парадной, где живёт Хмурый.

– Это как? – удивился один из оперативников. – Зашли тут, а вышли там?

Оперативники, не сговариваясь, бросились за ними.

– Стой! Стрелять буду! – послышался голос сержанта, который тоже, увидев подозреваемых, кинулся в погоню.

Послышались характерные щелчки пистолета с глушителем. Вслед за этим прогремели ответные хлопки из табельного Макарова. Сержант упал, а двое подозреваемых скрылись за углом дома.

– Помоги сержанту, я за ними! – скомандовал один из оперативников и, подбежав к углу здания, остановился на мгновение, высунув голову, стараясь рассмотреть обстановку.

Глухие удары о угол стены, вырывающие кусочки силикатного кирпича и штукатурки, заставили его ненадолго задуматься. Он больше не стал высовываться из-за угла, а, развернувшись, что есть силы рванул обратно к стоящей Volvo. Но было уже поздно. Бандиты, обежав здание, запрыгнули в машину и со свистом колёс рванули наутёк.

Сержант был сильно ранен и нуждался в оперативной помощи.

– В машину! В машину его! – скомандовал вернувшийся оперативник и, подхватив раненого на руки так, чтобы не мешать второму придавливать грудную рану, положил его на заднее сиденье. Затем, сообщив в отделение о случившемся, рванул в ближайшую больницу.

Лейтенант Олешня на рацию не отзывался. Это означало только одно. Лейтенант Олешня погиб при исполнении. Знать бы, что там открыт общий чердак, трагедии было бы можно избежать.

6

Глава 5Тюнинг ателье

2001 год. Санкт-Петербург. Бывший Ленинград. Тюнинг-ателье.