Если бы кто-нибудь спросил Дениса Владимировича Корневецкого, что привело его в медицину, он бы непременно соврал про призвание или, наоборот, про волю случая, сказал бы все напыщенные и высокопарные слова о долге, верности профессии, о внутреннем стремлении быть полезным человеку и человечеству, припомнил бы пару курьёзных случаев из детства и юности (такие бывают у каждого врача). Скажем, удачно обработанная царапина приятелю, с которым вместе носились босиком по траве. Все эти детские врачевания заканчиваются умилённым покачиванием головы кого-нибудь из оказавшихся рядом взрослых с обязательным последующим диалогом:

– Эх, будущий доктор растёт!

– Тьфу на тебя. Что ты парню нищенскую судьбу пророчишь!

И Дениска, конечно, услышал и решил, что станет врачом назло и вопреки прежде всего этому вредному дядьке, говорившему про «нищенство», и обязательно будет лелеять в себе идею, что врач – это прежде всего порыв, а вовсе не жажда наживы! С малолетства станет играть с дворовыми мальчишками только «в доктора» и утомлять их своими вечными: «дышите – не дышите», «так, поднимите рубашку, ага, теперь спустите штаны». Он, конечно, обзаведётся белой шапкой с красным крестом и в любой ребячьей войнушке станет отвечать за «починку» боевого состава. Он будет усерден, перебинтует раненому руку и не пустит его в игру, пока тот не поправится или не озвереет от лежания в госпитале настолько, что наподдаёт малолетнему эскулапу по бело-красному чепчику и сбежит на «фронт». И, конечно, это стремление помогать и лечить распространится на соседей: одышливой и тучной тётке Лиде научится измерять артериальное давление, сухощавому вечно пахнущему перегаром и крепкими папиросами дяде Вите с сизым носом с крайне учёным видом предложит стакан мутного рассола в часы утреннего похмелья, а возможно, молодая мамочка из первой парадной разрешит посмотреть, как ставят газоотводную трубку её новорождённой дочке. И, разумеется, дома Денис будет незаменимым помощником: принесёт градусник загрипповавшим брату и матери, наварит им куриного бульона, придумает, из чего соорудить импровизированный пузырь со льдом или, наоборот, грелку (наверное, подойдут пластиковые бутылки?), замешает в тазике спирто-уксусную смесь, как научит всё та же тётка Лида, и будет помогать делать обтирания, а на ночь – обязательно поставит всем горчичники. Это несложно: просто обмакни обсыпанный коричневатым порошком листочек в горячую воду и положи на спину.

– С этим любой ребёнок справится, – отмахнулся бы Денис от родительских похвал.

Такие истории рассказывали Денису однокурсники. Однако, когда очередь откровенничать доходила до него, он либо отмалчивался, за что ровесники считали его букой, либо отделывался коротким:

– Да так же, как у вас, у меня всё было… Соседки, горчичники, родственники больные…

И ни с кем студент Корневецкий не собирался обсуждать подробности своего детства, которое и впрямь подтолкнуло его к дверям медицинского вуза, только довольно резкими пинками.

Семья Корневецких состояла из трёх человек: мамы Светланы Валерьевны, брата Олега и маленького Дениски. Разница между братьями была большая, почти пятнадцать лет. Мать дома бывала редко, работала санитаркой в городской больнице и, чтобы получать хоть немного больше, не отказывалась ни от дневных, ни от ночных, ни от суточных смен. Брат после рождения Дениса бросил школу. Где он был и что с ним происходило с 15 до 18 лет, мать вряд ли могла бы рассказать. Ей хватало забот и без старшего сына и, откровенно говоря, совершенно не хотелось рожать младшего. Но, казалось, тогда она встретила любовь всей своей жизни, до последнего тянула с признанием о беременности, поэтому, когда обещавший любить до гроба кавалер сбежал, осталась одна на позднем сроке. Аборт врачи делать отказывались, самостоятельные меры спровоцировать выкидыш ни к чему не привели, и на свет появился бодрый и здоровый Денис. Мать записала в метрике отчество беглеца в надежде, что тот вернётся, едва увидит младенца. Надежды не оправдались, мать-одиночка в отчаянии бросила свёрток с новорождённым сыном под первым попавшимся кустом, но, уже спустя полчаса одумалась и, к счастью, нашла малыша на прежнем месте – живым, но молчаливым, хотя по всем срокам ребёнку давно надлежало проголодаться. Вздумай младенец закричать, на свёрток обратили бы внимание прохожие, и судьба Дениса и его матери сложилась бы как-то иначе, но младенец предпочёл отмалчиваться и довольно благоразумно перенял эту черту для всей последующей жизни.. Семья Корневецких состояла из трёх человек: мамы Светланы Валерьевны, брата Олега и маленького Дениски. Разница между братьями была большая, почти пятнадцать лет. Мать дома бывала редко, работала санитаркой в городской больнице и, чтобы получать хоть немного больше, не отказывалась ни от дневных, ни от ночных, ни от суточных смен. Брат после рождения Дениса бросил школу. Где он был и что с ним происходило с 15 до 18 лет, мать вряд ли могла бы рассказать. Ей хватало забот и без старшего сына и, откровенно говоря, совершенно не хотелось рожать младшего. Но, казалось, тогда она встретила любовь всей своей жизни, до последнего тянула с признанием о беременности, поэтому, когда обещавший любить до гроба кавалер сбежал, осталась одна на позднем сроке. Аборт врачи делать отказывались, самостоятельные меры спровоцировать выкидыш ни к чему не привели, и на свет появился бодрый и здоровый Денис. Мать записала в метрике отчество беглеца в надежде, что тот вернётся, едва увидит младенца. Надежды не оправдались, мать-одиночка в отчаянье бросила свёрток с новорождённым сыном под первым попавшимся кустом, но, уже спустя полчаса одумалась и, к счастью, нашла малыша на прежнем месте – живым, но молчаливым, хотя по всем срокам ребёнку давно надлежало проголодаться. Вздумай младенец закричать, на свёрток обратили бы внимание прохожие, и судьба Дениса и его матери сложилась бы как-то иначе, но младенец предпочёл отмалчиваться и довольно благоразумно перенял эту черту для всей последующей жизни.

Историю своего рождения он выслушивал от матери ежевечерне вместо сказок, она же служила наказанием за любую провинность. Сначала бывала непременная порка всем, что под руку попадётся, а потом стоящему в углу Дениске повторялось «преданье старины глубокой»:

– Зря я тебя, негодяя, под кустом не оставила, – мать обычно начинала тихо, но постепенно заводилась, распалялась и накручивала себя до того, что могла выдернуть Дениса из угла для повторного телесного наказания, – а то, ишь, смотрит на мать, глазами отцовскими бесстыжими! Ничего моего в лице, зато от него все черты перенял! И характер мерзкий! Пропадёшь с таким характером, хуже твоего отца мужика на свете нет, запомни!

И она ходила у Дениса за спиной, то вдруг начинала кричать, если он пытался обернуться:

– Стой смирно! Никто не позволял тебе поворачивать ко мне глазёнки бесстыжие!

То вдруг резко хватала мальчика за плечи и с силой поворачивала к себе сама со словами:

– Ты почему на мать не смотришь? Я для стенки здесь распинаюсь? Лицом ко мне стой!

И продолжала маячить, упрекая малолетнего сына за испорченную жизнь. И то замахивалась в пустом, задержанном в воздухе движении, а то и правда отвешивала оплеуху – никогда и не угадаешь, что на уме! А потом заливалась слезами, и маленький Дениска жалел, хотел подойти, приласкаться, обнять, а вместо этого снова бывал бит. В другой раз рыдающая мать вскакивала со стула и налетала на пленника в углу:

– Что? Сложно к матери подойти? Пусть мать рыдает, тебе и дела нет!

И что-то в Денисе ломалось. Само понимание мира создавалось в нём, словно карточный домик: готовое рухнуть в любую секунду. Любить маму или не любить? Или любить только тогда, когда она просит? Или любить всегда, даже если прогоняет? И самое главное: его-то, Дениса, она когда-нибудь любит? Всегда? Или только в хорошем настроении? Или когда ставит в угол – всё равно любит? Тогда почему иногда шипит ему прямо в лицо:

– Ненавижу тебя, выродка… Ненавижу…

Мама любила смотреть сериалы по телевизору. Маленькому Денису разрешалось задавать вопросы и обращаться с просьбами только во время рекламной паузы или по возвещению громкоголосой матерью конца серии. Мальчишка даже придумал себе игру: слышал первые звуки финальных титров и пытался в один голос с матерью (правда гораздо тише) произнести волшебное заклинание, открывающее доступ к суровой родительнице:

– Конец серии.

А ещё можно было прижаться к маме, пока она смотрела фильм и делать вид, что его увлекает игра заграничных актёров и небезразличны судьбы их героев. На самом деле ему просто нравилось утыкаться носом в мамину пушистую кофту и вдыхать её родной запах и знать, что, пока идёт серия, она не станет кричать и ругаться, а, наоборот, может крепко обнять сынишку и даже несколько раз чмокнуть в макушку, особо расчувствовавшись от какого-нибудь слезливого эпизода. .

Иногда Денис шептал эти слова – «конец серии» – просто так, когда ему хотелось, чтобы мама побыла с ним. А вдруг сработает? Когда стал старше, произносил это словосочетание в особо яркие моменты жизни – это давало ему убеждённость, что сейчас рядом окажется мама в том самом «растроганном» настроении, и поддержит, и погладит по голове, и чмокнет в макушку… А потом он и вовсе уверится, что всё вокруг только бутафория, декорации. А, значит, и относиться нужно ко всему, как к очередному любимому маминому сериалу. Но это будет чуть позже.

Кажется, Дениске исполнилось три года, когда домой неожиданно вернулся восемнадцатилетний Олег. Дениска тогда и не знал, что незнакомец, заявившийся без приглашения ближе к вечеру, его брат.

Олег принёс кое-каких деньжат, увидел, что в квартирке есть ребёнок, ушёл и снова вернулся с запретными для Дениса вкусностями: шоколадными конфетами, яйцами с сюрпризом, мандаринами. В другой руке брат держал связку воздушных шаров, надутых гелием, пружинящих на нитках от каждого движения и готовых вырваться из пальцев и разлететься, словно замедленный салютный залп.

Мать кричала Олегу, чтобы убирался, чтобы забирал подачки, кинула ему в лицо сложенные стопочкой на столе купюры, проткнула несколько воздушных шаров, пока тот не схватил родительницу в охапку, не прижал к себе, ожидая окончания истерического припадка, а потом, поглаживая по голове, усадил на диван и ровным, спокойным голосом заговорил:

– Я больше никуда не уйду, мам. Я теперь работаю. Была девушка, но недавно расстались, сама понимаешь, у молодёжи все отношения недолгие. От армии отмажут, а если нет, то схожу и вернусь. Непременно буду тебе помогать всегда.

И мама почему-то его слушалась. Успокаивалась, вытирала лицо, поправляла волосы и даже улыбалась Денису. Становилась ласковая, трепала мальчишку по голове. А Олег всегда находил минутку, чтобы научить младшего братишку счёту и чтению, запустить воздушного змея или прокатиться в парке на аттракционах. Жили небогато, но довольно хорошо.

Одно пугало маленького Дениску: мама часто стонала по ночам. Иногда сдавленно, будто сквозь зубы, а иногда громко, едва ли не во всё горло. Денис подскакивал с постели, но Олег был начеку и укладывал мальчишку обратно, приговаривая:

– Спи, брательник, спи. Сейчас тихо будет…

А потом Денис видел, как из маминой спальни выходили мужчины.

«Наверное, мама тяжело больна, – думал четырёхлетний мальчик, – и эти дяденьки – доктора, которые безуспешно пытаются её лечить!»

Когда в день зарплаты Олег повёл брата «кутить», мальчик вместо привычной программы (игрушечный магазин и кафе-мороженое), запросился в книжный магазин.

– Мне нужна медицинская энциклопедия, – сурово заявил он продавщице и получил желаемое. Красочные картинки из этого первого в своей жизни издания для врачей он запомнил навсегда. До зрелых лет в его памяти сохранился язык больного скарлатиной, и багровый рубец на ладони, и желтоватый фурункул. И была на страницах энциклопедии фотография какого-то солдата с ампутированными ногами, и казалось Денису тогда, в детстве, что палата, где лежал пострадавший, пахнет именно так, как эта страница: типографской краской, немного пылью и магазином, где была приобретена энциклопедия. А ещё засохшим яичным желтком, которым Дениска испачкал страницу, листая книгу за завтраком.

Денис читал энциклопедию вдумчиво, всё подряд, но особенно среди симптомов его интересовали стоны. Он понял главное: стонут люди в основном от боли. И чем сильнее боль, тем громче стон, а если боль невыносима, то стон переходит в крик. Значит, у мамы бывают по ночам невыносимые боли?

Когда в очередной раз в их двухкомнатной квартире из-за стены послышались мамины возгласы, Дениска вскочил, и, пойманный братом, начал отчаянно брыкаться, пинаться и верещать:

– Пусти, пусти! Маме больно! Это может быть приступ панкреатита!

Выговоренное без ошибки четырёхлетним ребёнком слово «панкреатит» удивило Олега, но хватки он не ослабил.

– Маме нужно дать лекарство!

– Давай сделаем так, – сказал брат тем успокаивающим тоном, который всегда действовал на маму, – сейчас ты ляжешь, я принесу тебе энциклопедию, и ты откроешь её на нужной странице. Я пойду и полечу маму. Читать медицинскую литературу можно маленькому мальчику, а назначать таблетки без диплома нельзя! Согласен?

– У тебя тоже нет диплома врача, – резонно возразил Денис.

– Верно, но лекарства в аптеке продадут только мне.

Денис поверил брату и уснул. Чуть позже Олег наедине сделал матери строгое внушение:

– Мам! Я тебя от панкреатита сейчас лечить буду. Ты, когда с мужиками своими по ночам развлекаешься, потише, а? Дениска пугается.

С той ночи материнские крики прекратились, а Денис был горд, что смог самостоятельно поставить первый правильный диагноз. Но привычка просыпаться по ночам и прислушиваться к окружающей обстановке осталась у него на всю жизнь.

На лето они втроём выезжали на дачу. За давностью лет уже и не вспомнить, кто их пускал в свой деревенский дом. То ли родственники, то ли коллеги по работе – матери или брата…

Однажды брат ушёл помогать деревенским мужикам косить. Тракторной косой – это малолетнему пострелу врезалось в память очень хорошо.

Мама отправила Дениску отнести на поле хлеба, варёной картошки, огурцов и кувшин с молоком. Мальчик перекинул через плечо плетёный берестяной туес, накрыл крышкой провизию и отправился в путь по знакомым тропинкам: он не первый раз выходил искать брата во время косьбы.

Денис осмотрел поле. Несколько небольших разноцветных тракторов шустро сновали туда-сюда, оставляя за собой ровные, свободные от травы полосы. Казалось, полю нет ни конца ни края. Сколько ни коси, а травы не убавится. Но нет. Сельскохозяйственные машины, как заправские парикмахеры с гребёнкой-косилкой, брили буйную зелёную шевелюру. Один трактор остановился. Дверца приоткрылась, и на землю спрыгнул Олег. Дениска окликнул брата и прибавил шагу. Тропинка вела вдоль поля, но он заспешил навстречу трактору наискосок по нескошенной высокой траве.

Брат махнул Денису рукой и прокричал что-то через ветер и шум колышущегося поля. Кажется:

– Я сейчас… Ножи забились, траву уберу!

Потом трактор коротко и резко дёрнулся. И вот уже брат снова машет Денису, только что-то не так с рукой. Одно понятно, что пальцы в крови. Издали всего не увидеть, а ближе подходить страшно. Дениску замутило от волнения, он скинул с себя короб с провизией, развернулся и дал стрекача с поля, иногда останавливаясь под деревьями – его тошнило. «Хорош доктор, – ругал он себя, – крови испугался». Но ведь крови-то маленький Денис никогда прежде не видел!

Он бледный, вбежал в дом. Мать кинулась к нему, отшвырнув на бегу недомытую тарелку (та разбилась об угол деревенской печи), и тряхнула за плечи:

– Что? – она снова встряхнула Дениса. Мыльная пена с материнских рук попала Денису в лицо.– Что?

Мальчик вырвался от неё, убежал вверх по лестнице и закрылся на шпингалет в чердачной комнате. От стыда он не мог выговорить ни слова, кроме того, любое воспоминание об окровавленных пальцах тут же вызывало новые рвотные позывы. Мать, не сумев ни дозваться, ни открыть дверь, сама поспешила на поле, где и узнала, что старшему сыну косилкой отрезало палец.

Денис просидел на чердаке до вечера, за это время Олега свозили в ближайшую больницу, где доктора с сожалением констатировали, что пришить палец обратно не в силах, хотя кто-то из деревенских нашёл отрезанную фалангу в траве и даже довёз до больницы, увы, не сообразив положить часть пальца, в лёд.

– А что ж малец-то ваш сбежал? Струхнул? Он же у вас вроде доктором хочет стать? – услышал Денис через чердачное окно. Брата из больницы привёз на машине сосед по даче. Мать, шофёр и брат вышли и ещё некоторое время общались у калитки. Повязка на покалеченной руке Олега подсачивалась розоватым пятном, но сам он был бодр и даже шутил.

– Он гинекологом будет, – со смехом ответил Олег, – пальцами не интересуется.

Мать была настроена не столь дружелюбно и, едва сосед на машине двинулся в сторону своего участка, взбешённой фурией она взлетела на чердак и принялась колотить в дверь комнаты, за которой, сжавшись в комок, сидел напуганный и пристыжённый Денис.

– Ты что? Брату смерти желал? Ты чего убежал? Ты почему мне ничего не рассказал? Пусть бы он сдох там, на поле, да? Пусть бы кровью истёк, так? Тебе всё нипочём! И всё потому, что брат тебе неродной, да? Неродно-о-о-ой, – протянула она через дверь, – а неродного брата можно и под нож, и на колбасу, да? Пусть себе умирает!

Сквозь материнский крик Денис услышал привычные успокаивающие нотки голоса Олега:

– Мама, что ты говоришь? Он маленький, он испугался… Он и крови-то никогда прежде не видал! Успокойся, пожалуйста, пойдём вниз. Всё же хорошо, да? Всё хорошо, пойдём…

Стук в дверь прекратился, стало тихо, только было слышно, как на первом этаже льётся вода из рукомойника и звенят тарелки – накрывают к ужину.

«Неродной, – подумал тогда Денис, – как может быть неродным такой хороший брат?»

И ещё он поклялся себе, что станет хирургом. Или кто там пришивает оторванные пальцы? Обязательно! Только так он сможет заглушить в себе чувство стыда за сегодняшний поступок и вины перед братом. Брата он стал несколько сторониться, исподтишка подглядывал за перевязками, которые делала мама на дому, борясь с подступающей дурнотой, следил, как исчезают тур за туром подсохшие розоватые бинты, как обнажается покрасневший шов, как непривычно шевелится укороченный палец. Брат не единожды подходил к Денису, гладил по голове, обнимал и говорил, что всё в порядке, Денис ни при чём, он сам нарушил технику безопасности, полез незащищённой рукой к ножам, трактор дёрнулся, а помощь ему тут же оказали мужики.

– Всё хорошо, всё в порядке, братишка, – приговаривал Олег, но что-то во внутреннем мире Дениса изменилось. К брату он теперь подходил крайне настороженно, разговаривал с ним коротко и всякий раз пытался увернуться от Олеговой руки, когда тот хотел потрепать Дениса по волосам или хлопнуть по плечу.

– Знает, что вы от разных отцов, вот и сторонится. За свою кровь тебя не считает, – взвивалась мать. Это теперь добавилось к прежней присказке про «кулёк в кустах» и считалось обязательной частью устного наказания.

– Мам, успокойся, – Олег кидал на Светлану Валерьевну укоризненные взгляды, но та всё равно нет-нет, да и напоминала Денису, что родство между братьями не полное. В конце концов, Денис уверился в этом и Олега стал откровенно избегать. Не помогали ни подарки, ни ласковые слова, ни совместные занятия. Больше Олег для Дениса не существовал. Осталось только чувство вины и стремление пришивать пальцы.

А потом мама покончила с собой. Денису было семь лет. Он обнаружил её в ванной. Опять розоватый цвет крови. И ступор. Теперь без тошноты, без попытки убежать, без страха и слёз.

Денис помнил только одно: как он спрашивает самого себя:

– Это же всё не взаправду? Этого нет?

И вдруг в его голове прозвучал чёткий ответ:

– Конечно, всё, что ты видишь вокруг, – ненастоящее. Бутафория. Весь мир вокруг – бутафория. Правда – только то, что внутри тебя.

– А ты кто?

– Я – твой единственный друг на всю жизнь.