топталась разносезонная обувь, в углу она спуталась с телефонным шнуром. Налево заваливалась родительская комната и гостиная одновременно. В ней существовали остатки тёмно-коричневой «стенки» (толстый шкаф с одеждой, стеллаж с книгами, полки с музыкальным центром и всячиной), волнистый от прогнутости диван-кровать, широкий пустырь телевизора, под которым мигали электронные часы. Окна под шторами заливал серый свет. Две батарейные трубы жались в углу, по ним нужно было бить, когда соседи снизу слишком громко веселились или ругались.
Коридор заканчивался узкими дверцами туалета и ванной. Там, где среди полотенец и тряпок бросили ремонт, Катя тайно мечтала сама разрисовать оставшиеся бетонные стены. Слева от санитарной пары (это бабушка их так называла) пространство зажёвывала кухня со столом, дребезжащим холодильником, страшной плитой, свисающими шкафами, неубранной раскладушкой, мешком картошки, мешком лука и баночными закрутками по углам.
Справа затаилась Катина комната. В ней как убитый спал диван под постельным бельём. Стол с облупившейся глазурью, невидимой под Катиными тетрадями, учебниками, карандашами, красками и рисовальными альбомами. Он часто побаивался, что на него повалится полка с книжками. Так Кате казалось. Стул и кресло задыхались от наваленной на них одежды. У Кати тоже был шкаф, но ей не нравилось в него лазить. Повешенные там вещи и комки одежды на полках то и дело пытались вылезти наружу. Самым важным и интересным тут, конечно, были заливные пятна на потолке, и Катя всегда радовалась, что до её комнаты так и не дополз ремонт.