— Какие они мне знакомые? Одно название и сплошная головная боль, — тяжело вздохнув, ответил я и поспешил следом.

К жилищу Отшельника мы вышли минут через пятнадцать. Дом и впрямь сиротливо ютился на холме, в отдалении от остальных лачуг, и выглядел максимально печально. С моего последнего визита он, казалось, покосился ещё сильнее, а прогнившая крыша местами и вовсе зияла чёрными дырами, сквозь которые внутрь наверняка наметало снег. В груди шевельнулась предательская мысль: а что, если старик давно умер? Не выдержал очередных морозов? Если так, то весь мой и без того хлипкий план рушился прямо сейчас, так и не успев обрести хоть какую-то внятность.

Я поднялся на шаткое крыльцо, подошёл к старой двери и несильно постучал. Ответа не последовало. Тишина лишь усилила гадкое подозрение, что внутри давным-давно никого нет, но верить в такой исход мне совершенно не хотелось — это означало бы конец. Я стиснул зубы и постучал снова, на этот раз куда настойчивее и громче.

Внезапно за рассохшимися досками громыхнуло: внутри явно что-то с грохотом упало, а затем половицы протяжно скрипнули под тяжёлыми шаркающими шагами.

Дверь распахнулась так резко, что я невольно отшатнулся на шаг назад. И пожалуй, это было исключительно удачное решение. Останься я там, где стоял, прилетевшая из темноты тяжёлая трость определённо бы выбила из меня весь дух. А так удар пришёлся вскользь, но резкая боль всё равно заставила меня зашипеть и инстинктивно повернуться боком, прикрывая грудь ушибленным плечом. Но продолжения избиения не последовало.

— Чего шумишь, а? Я тебе сейчас так пошумлю, что шумилка отвалится! — сердито забурчал беззубый старик, прищурив один глаз и подслеповато уставившись на меня из полумрака.

Тая, мгновенно подобравшаяся при первых признаках угрозы, теперь с откровенным недоумением разглядывала Отшельника. Старик был на голову ниже нас обоих, иссохший, сгорбленный, и на вид ему можно было дать лет сто, не меньше. Если честно, я и сам понятия не имел, сколько ему лет, но, насколько я помнил, даже моя мама рассказывала, как в своей далёкой молодости бегала слушать его байки.

— Прости, дедушка, ты просто долго не слышал стука… — примирительно начал оправдываться я, потирая ноющее плечо.

— Прости… Прости… Какой мне толк от твоих «прости»?! Сон такой прелестный снился, с прелестными блудницами, а ты… Ух, я тебя! — Отшельник снова грозно замахнулся корявой палкой, но бить не стал. С тяжёлым кряхтением он опустил трость на землю, навалился на неё обеими руками и вдруг впился в меня цепким, совершенно нестарческим взглядом. — Чё надо?

Старик был облачён в одежду, которая, хоть и выглядела невероятно ветхой и местами была заштопана по несколько раз, тем не менее полностью скрывала его тело, не оставляя открытым ничего, кроме головы. Даже на руках красовались старые, потёртые перчатки без пальцев.

— Дедушка, это я… — начал было я, но договорить не успел.

— Я помню, кто ты. Маразм мой разум ещё не сожрал, — сварливо перебил меня старик. — Я спросил: чё надо?

— Помощь. Ты же знаешь древний язык? — тихо спросил я, решив не ходить вокруг да около.

Старик вновь прищурился, воровато оглядел тёмную улицу за нашими спинами, затем с откровенным подозрением уставился на Дозорную и только после этого молча развернулся, скрывшись в полумраке единственной комнаты.

Я вопросительно посмотрел на Таю. Та лишь в лёгком недоумении пожала плечами. Восприняв этот немой уход как своеобразное приглашение, я шагнул через порог. Дозорная бесшумно последовала за мной.

— Дверь, — коротко бросил старик, тяжело усаживаясь на ветхий деревянный стул, который тут же жалобно заскрипел под его весом.

Тая послушно прикрыла за нами рассохшуюся створку, окончательно отрезая нас от ночного мороза.

В помещении было тепло — насколько вообще могло быть тепло в ветхом жилище, которое порой продувалось всеми ветрами. В дальнем углу уютно багровели угли в небольшом камине. По всей видимости, старику каким-то чудом удавалось доставать хорошее топливо, пусть я и понятия не имел, как именно. Впрочем, так было всегда, каждый раз, когда я к нему приходил.

Внутреннее убранство хибары ничуть не изменилось с моего прошлого визита. Небольшая каменная печь, служившая одновременно и кухонной плитой, и столом, занимала одну часть тесной комнаты. В другой, недалеко от камина, стояла старая кровать, на которой небрежной грудой валялись густые шкуры неведомых мне зверей.

Тая, чей намётанный взгляд сразу зацепился за этот мех, с неподдельным удивлением посмотрела на Отшельника.

— Шагуны? — с ноткой уважения спросила она.

— Было дело в молодости, — небрежно кивнул старик, усаживаясь поудобнее. — Так что там у вас стряслось?

— Ну… Я думаю, что… Люминар ломается, — неуверенно произнёс я, внутренне сжимаясь и боясь, что эти крамольные слова могут разгневать старика.

— Конечно, ломается, это же механизм, — на удивление спокойно отозвался Отшельник. Он небрежно взял со стола тяжёлый кувшин, плеснул в помятую металлическую кружку какую-то жидкость и сделал несколько жадных глотков.

Я на секунду опешил от того, как обыденно он назвал божественное светило простым «механизмом», но быстро взял себя в руки.

— И я хочу понять, почему это происходит, — уже твёрже продолжил я.

— Ты? — старик оторвался от кружки и с искренним удивлением уставился на меня. Затем недоверчиво прищурился, пожевал впалыми губами и многозначительно хмыкнул: — Вот так неожиданность.

— Чего сразу неожиданность? — насупился я.

— Чего да чего. А того! Не ты ли перестал ко мне ходить, потому что праведным послушником заделался? — хмыкнул Отшельник.

— Деда, а деда! — в это мгновение хлипкая дверь распахнулась, чудом не слетев с петель, и в комнату торопливо ввалился… Рубака. — Слыхал новость?

— Я тебе ща таких «слыхал» надаю! Что я тебе говорил?! Стучать! — рявкнул дед, на удивление резво вскочив со стула и потянувшись за своей палкой.

— Ой… — виновато выдавил уличный заводила, заметив в полумраке и нас, и то, как взбеленился Отшельник. — Я только хотел сказать, что там новую семью в трущобы изгнали. Прямо сейчас.

— Кого это? — нахмурился старик.

— Да вот его семью, — Рубака неуверенно ткнул в меня пальцем.

В этот миг невидимый удар выбил землю у меня из-под ног, а весь привычный мир с оглушительным треском рухнул. Я покачнулся и с трудом удержался в вертикальном положении, лишь чудом не осев на грязный пол. Хотя нет, чудо тут было совершенно ни при чём — просто Тая вовремя оказалась рядом и крепко, по-солдатски подхватила меня под руку.

Это что же выходит? Я своими собственными руками обрёк родных на жалкое существование в этих ледяных трущобах? Но как?! Как они так быстро поняли, что в архиве был именно я?

Моя рука сама собой, инстинктивно, метнулась к ключицам, и дрожащие пальцы нащупали лишь ткань рубахи и голую кожу. И тут меня словно окатило ледяной водой. Я наконец-то понял, что именно подсознательно насторожило меня ещё там, у ворот. Отсутствие привычной тяжести на шее. Отсутствие цепочки с индивидуальным знаком послушника.

— Какой же я идиот… — глухо прохрипел я побелевшими губами.

— Идиот ты или нет — решит время, — деловито проговорил старик, тяжело опускаясь обратно на свой скрипучий стул.

— Но я... Я же… — начал было я, но, так и не найдя подходящих слов, бессильно замолчал.

— Ты пришёл сюда, потому что заметил, что Люминар ломается. Так почему бы тебе не доказать, что ты был прав, и не вернуть своей семье былую честь? А? Нюни распускать и плакаться каждый дурак может, даже этот остолоп, — Отшельник небрежно ткнул узловатым пальцем в сторону застывшего у двери Рубаки.

— Деда! — возмущённо воскликнул тот.

— Шо «деда»? Кыш отсюда, беги семью встречать! И смотри у меня, не дай их там никому в обиду, а то я тебя самого так в обиду дам, мало не покажется! — рявкнул старик, грозно сверкнув глазами.

— Ладно… — как-то обречённо протянул Рубака и послушно скрылся за дверью, на этот раз на удивление аккуратно прикрыв её за собой.

— Так что у тебя не так много вариантов. Или сдаться и идти повинно биться головой о мостовую, или попытаться доказать правдивость своих слов, — резонно продолжил старик.

Я некоторое время молчал, тяжело переваривая то, что только что сказал Отшельник. А ведь он был абсолютно прав. Если я сейчас сломаюсь и сдамся, то фактически признаю правоту Световода и то, что его жестокий приказ об изгнании был справедлив. Да, прямо сейчас смотреть в глаза ни матери, ни отцу я не смогу. Ещё очень долго не смогу. Но и сдаваться я тоже не собираюсь.

Теперь на кон было поставлено личное. Моя семья. И это, как оказалось, мотивировало куда сильнее абстрактного спасения мира. Или, по крайней мере, того жалкого пятачка земли, который мы привыкли называть миром.

— Я… Ты, наверное, прав, — выдохнув, проговорил я. В груди вместо липкого страха начала разгораться упрямая, холодная злость.

— Ну вот, другие речи! А теперь давай, выкладывай на стол, с чем ты там ко мне пожаловал, — Отшельник нетерпеливо постучал узловатыми пальцами по столешнице.

Я неловко стянул с плеча походную сумку и, раскрыв горловину, принялся вытряхивать её содержимое прямо на дощатый стол. Отшельник уставился на растущую кучу древнего хлама с таким выражением лица, будто я принёс ему гору обычных булыжников.

— Ты шо мне тут приволок? — скептически изогнул бровь старик, тяжело посмотрев на меня.

— То, что успел утащить из тайного архива. Но я понятия не имею, насколько всё это ценно, — виновато пожал плечами я.

Старик недовольно хмыкнул, но всё же придвинулся поближе и стал деловито, уверенными движениями сортировать наши трофеи, раскладывая их по разным стопкам.

В первую полетели манускрипты, написанные явно не в такие уж давние времена — по крайней мере, они были созданы на знакомом и привычном шершавом пергаменте. Во вторую стопку легли непонятные записи и чертежи, отпечатанные на удивительно гладкой, прочной и совершенно не рвущейся бумаге, о существовании которой до сегодняшней ночи я даже не подозревал. Ну а в третью кучку Отшельник бережно, с каким-то затаённым трепетом откладывал тяжёлые прямоугольники из холодного чёрного материала.

— Эта писанина нам совершенно неинтересна. Переписывали её крайне паршиво, наверняка половину смысла переврали, — проворчал старик, пренебрежительно ткнув узловатым пальцем в стопку из обычного шершавого пергамента. — Вот это, — он одобрительно похлопал по гладкой, нервущейся бумаге, — пойдёт. А вот эти чёрные прямоугольники без энергии нам никак не прочитать.

— А как же… — я непонимающе нахмурился и жестом указал на пылающий камин. — Там же полно энергии.

— Не такой энергии, парень. Совсем другой, — снисходительно усмехнулся Отшельник. — Поэтому будем изучать пока вторую стопку. Как я понимаю, ищешь ты хоть какое-то упоминание о Люминаре? — спросил он, хитро прищурившись.

— Да.

— Тогда не стой над душой и не загораживай свет, — отмахнулся от меня старик и, притянув поближе один из древних листов, стал внимательно вглядываться в выцветшие строчки.

Поняв, что сейчас мы будем только мешать, мы с Таей тихо отошли в сторону и, не сговариваясь, опустились на скрипучую кровать, застеленную жёсткими звериными шкурами. Оставив Отшельника наедине с артефактами, мы наконец-то позволили себе немного выдохнуть. Гудящие от бега ноги были благодарны даже за такую передышку.

— Мне жаль, что так вышло с твоей семьёй, — вдруг тихо произнесла Тая, не отрывая взгляда от пляшущих в камине бликов.

— Мне тоже, — совершенно искренне, с горечью в голосе ответил я.

— Если у нас всё получится, тебе удастся доказать свою правоту и вернуть расположение Световода, — попыталась подбодрить Дозорная, хотя в её тоне уже не было привычной солдатской стали.

— А если нет? — я повернул голову и посмотрел прямо ей в глаза.

— Тогда… Я не знаю, — Тая тяжело вздохнула и неуверенно пожала плечами, явно не будучи готовой к такому исходу.

Я перевёл взгляд на старика, который, усердно щуря один глаз, беззвучно шевелил губами, вчитываясь в строчки на неизвестном языке. Почему-то именно сейчас мне вдруг вспомнились его старые сказки о далёких звёздах и их странных обитателях. О гигантских кошках, разумных мышах и, конечно же, о людях. О бескрайнем мире, которого я никогда не видел, и о далёкой, мистической Земле.

А что, если все эти небылицы были правдой? Вдруг там, в беспросветно тёмном небосводе, кроме Люминара, скрыты целые неизведанные миры? И вдруг за непроглядным Холодом, сковавшим нас здесь, существуют и другие островки жизни? Ведь знал же этот Отшельник древний язык, так почему тогда и его безумным историям не оказаться истиной?

— О чём задумался? — тихо вырвала меня из размышлений Тая.

— Ты ведь слышала истории, которые Отшельник рассказывал в трущобах? — спросил я, посмотрев на Дозорную.

— Слышала, конечно. Как и все мы в детстве.

— А вдруг они… правдивые?

— Они и есть правдивые, — недовольно буркнул старик, даже не оторвавшись от своих бумаг. Слух у него, несмотря на возраст, оказался отменным. — Такие же правдивые, как я. И ты. И она.

— Тогда всё это одинаково пугает и завораживает, — вдруг тихо произнесла Тая, тяжело вздохнув. В её голосе, всегда таком уверенном, сейчас сквозила искренняя, почти детская растерянность.