Цитаты из книг автора «Евгений Анисимов»

пространство Невы и спланировал огромную крепость сразу на трех островах Невы – Городовом, Адмиралтейском и Васильевском, но остался не понят… Все и потом были убеждены, что Петр хотел построить на Васильевском острове: «Известно, что император Петр Первый весьма огорчался, что не построил всего Петербурга на одном острове, так как хотел его укрепить»[163]

Современникам Петра трудно было представить, что небольшие слободы, разбросанные по берегам широкой реки, когда-нибудь разрастутся в огромные кварталы, заполнят почти все острова, сольются в единое городское пространство, а река, разделяющая эти слободы, свяжет огромный город в единое целое, станет его естественной осью. Поэтому не следует искать в оставшихся от петровских времен набросках и чертежах некий единый план, замысел застройки всего пространства устья Невы[162]. Такого плана, скорее всего, не было, пока не приехал Леблон. И только великий французский архитектор первым «объял взором» все

Он действительно хотел сделать Петербург символом, «фасадой» новой России, хотел построить на берегах Невы город своей мечты, непохожий на традиционные русские города, впитавший все лучшее, что можно было взять у Запада. Он мечтал, чтобы этот город напоминал любимый им Амстердам. На берегах Невы, в гуще стройки, Петр отдыхал – здесь был тот простор, которого ему не хватало в Москве. Для него этот город был «парадизом» – раем, – как он не раз называл его в своих письмах. По словам пленного шведа Л.Ю. Эренмальма, побывавшего в России в 1712 г., Петр ненавидел Москву, а когда бывал там, то жил только в Преображенском и неоднократно говорил, «… целуя крест, что скорее потеряет половину своего государства, нежели Петербург»

И вот в Петербурге царю представился случай открыть порт, построить базу военно-морских сил, закладывать и спускать на воду любые, какие только душа пожелает, корабли и даже рассчитывать на морские победы – у шведов никогда не было сильных флотоводцев, и в военно-морской истории они известны, несмотря на славное прошлое викингов, как большие неудачники, почти непрерывно терпевшие поражения на море. Словом, от свежего балтийского ветра кружилась голова Питера-тиммермана – так звали в Голландии коронованного плотника. Поэтому Петербург, по мысли Петра, должен был стать военно-морской столицей, главным военным «пристанищем» Балтийского флота, который в это время поспешно создавался на верфях Ладоги и уже в Петербурге.

Другая юношеская мечта Петра, воплощенная на берегах Невы, – создание своего военно-морского флота.

тогда не была в состоянии войны со Швецией), имевшему дипломатический иммунитет, с большим трудом удалось высадиться под Нарвой[144]. В октябре 1712 г. Петр через высокопоставленных шведских пленных тщетно пытался договориться со Стокгольмом о пропуске хотя бы одного корабля в год с вещами и «столовыми запасами», заказанными для самого царя (как явствует из переписки Петра I, он вообще предпочитал привозные продукты и вина[145]). И все же за Петербургом было будущее – после заключения мира в 1721 г. корабли пошли в Петербург. В 1724 г. у Троицкой пристани уже не хватало места для иностранных судов – в тот год их пришло 270!

Из записок датского посланника Юста Юля хорошо видно, что даже после Полтавской битвы, в 1709 г., шведы господствовали над всеми прибрежными водами своих восточно-прибалтийских провинций, бывших уже несколько лет под русским владычеством. Датскому посольству (Дания

Конечно, тогда, в августе 1703 г., все это было еще несбыточное мечтание. Заметки в «Ведомостях» написаны так, будто и Рига, и Нарва уже под властью России, а Балтийское море можно переименовывать в Русское. Между тем шведский флот крейсировал в Финском заливе и в августе 1703 г. не дал пройти в Неву 12 кораблям голландской Ост-Индской компании. В июле 1704 г. в тот самый момент, как эскадра адмирала Анкерштерна подошла к Котлину, там же появился английский торговый корабль с грузом сукна и табака. Шведы не задержали его только потому, что капитан предъявил паспорт, подписанный наследником датского престола – английским генерал-адмиралом. Естественно, что другие мореплаватели таких паспортов не имели, и их беспощадно грабили шведские каперы. Как сообщает современник, даже в 1710 г. в Петербург отважился зайти всего лишь один корабль. Первое же русское судно из Архангельска чудом проскочило в Неву только в 1711

значение завоевание устья Невы понималось всеми как шаг России «твердо встать у моря», укрепить или перестроить Ниеншанц, создать на его месте большой город и порт, вести торговлю с Западом и Востоком. Значение выхода к морю в системе меркантилистического мышления того времени абсолютизировалось. На одной из икон церкви на Марциальных водах, построенной В. Гениным, изображено пробитое в каменной стене окно и плывущие вдали корабли. Именно окном, дающим воздух и свет, представлялся Петербург. Другое сравнение в духе модной анатомической аллегории «государства-тела» выразил Петр в разговоре с прусским посланником Кейзерлингом: завоевав выход к морю, Россия станет одним из государств, «которые имеют пристани, ибо через сею артерию может здравие и прибыльнее сердце государственное быти»

торговых потоков между Востоком и Западом через Россию, сделать транзит через нее источником благополучия страны и ее подданных. В этом состоял прагматический, меркантильный смысл «окна» в Европу, «прорубленного» в 1702–1703 гг. – Петербургу предназначалось стать важнейшим центром торговли, перевалочным узлом, вроде Амстердама и Роттердама.