Но что страннее, что непонятнее всего, – это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. Признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю.

Н. В. Гоголь

Часть первая. Билет в красивую жизнь

1

Сашу Макарова даже его собственные родственники звали Макарычем с самого детства. Прилипла к нему эта кличка сразу, навсегда и легко, словно пивная этикетка к бутылке. Как и практически любой ребенок, он мечтал стать космонавтом. Потом пожарным. Затем милиционером. В школе – артистом. Когда все поступали в институты – юристом. Ну а после армии кем-то еще таким-сяким. Однако свой судьбоносный билет в красивую жизнь Санек проиграл еще в детском саду в сотки. Всему виной фофаны, которые ему отвешивал его друг по кличке Жирдяй. Будучи крайне невезучим в этой игре, но человеком чести, чтящим правила, Макарыч напрочь отбил себе башку, стукаясь ею в моменты получения щелбанов об парту из-за сильной отдачи. Он из раза в раз зарабатывал себе сотрясение за сотрясением, и с этим каждым проклятущим ударом фаланги по лбу или макушке из котелка Макарыча вышибало по профессии. Бум – минус ученый. Дыщ – минус врач. Буцк – минус инженер. И так далее нещадно, и так далее безбожно, пока Саша не пошел в первый класс. Там его интеллектуальное развитие, благодаря смене окружения в несколько лучшую сторону, бесповоротно зафиксировалось хотя бы на дефолтных настройках. Говоря простыми словами, он остановился на таком уровне, что и полным дураком мальчик не будет, но и Илоном Маском отечественного производства ему уже также не стать. Ну а что вы хотели? Вы только представьте себе, с какой же силищей его лупил этот «товарищ». Ужас! Ох, бедный мальчик!

Но ничего ужасного в том, что Саша после учебы в институте путей сообщения, а затем службы в армии в свои двадцать девять лет стал кондуктором МУП «Коломенский трамвай», я не вижу. А что? Вполне себе профессия. Тем более ему это дело нравилось. И к тому же не подумайте, что у него было ну прям совсем уж все плохо. Ни в коем случае! Во-первых, он был хорош собой и с подвешенным языком. Это позволило бы ему при желании менять как перчатки технических сотрудниц депо, которые штабелями укладывались к его ногам. Однако Макарыч так не делал. Он искренне верил в любовь, как у его родителей, был романтиком-однолюбом и хранил место в своем сердце исключительно для той самой – своей молодой и прекрасной жены, в которой он души не чаял. Во-вторых, Саша вырос очень добрым и справедливым парнем: в свой адрес он мог стерпеть почти любую грубость, но если дело касалось семьи или друзей, то тут обидчик никакой пощады никогда не получал.

Его добродушный склад характера, естественно, находил отклик и у пассажиров. Саня всегда был приветливым, не проверял проездные у стариков и детей, забивая на планы, спущенные сверху. К безбилетникам относился с пониманием: либо просто просил оплатить проезд, ни в коем случае не угрожая штрафом, либо принимал на веру каждую слезливую тираду про потерянный кошелек. В таких случаях Саша с богом оставлял пассажиров в покое, желал хорошего дня и, лучезарно улыбаясь, заверял, что все у них будет не просто хорошо, а за-ме-ча-тель-но!

Помощник начальника депо, где работал Макарыч, Игорь Глебович Шило́вский щедро пользовался нескончаемой добротой парня и регулярно вешал Саньку лапшу на уши о нехватке персонала и о том, как он их всех тут выручает, – он постоянно ставил Макарыча на вечернюю и утреннюю смены по несколько раз подряд. Из-за этого Саша практически никогда не высыпался, и у него крайне редко бывало завтра: просыпаешься, а уже снова сегодня. И вот в один из таких закольцованных и паутинных дней после очередной вечерней смены он возвращался домой где-то в половине одиннадцатого вечера на экскурсионном ретротрамвае. Их периодически пускали по маршруту «Конькобежный центр – Внутреннее городское кольцо». Когда транспорт тронулся, последняя дверь не закрылась, о чем Макарыч ответственно и своевременно поспешил доложить водителю. В ответ на это он получил лишь трехэтажный мат, призывающий «щегла сопливого не лезть не в свое дело», а также грубые заверения, что механизм можно починить только в депо. Поэтому парень решил сесть около этой самой двери на одиночное кресло, чтобы из соображений безопасности самостоятельно предупреждать пассажиров о неисправности. Но трамвай был пока пуст, так что Макарыч с чистой совестью натянул кепку на глаза, обнял кондукторскую сумку и тревожно закемарил.

Тревожился он не из-за двери, ведь подобное ему встречалось не единожды. Хоть Макарыч и принимал все очень близко к сердцу, заботясь о всяком ближнем из добрых побуждений, в последнее время все его мысли были целиком и полностью сфокусированы только на семье. Недавно отец Макарыча – Макарыч-старший, возвращаясь с завода, поскользнулся на лестнице и сломал шейку бедра. Очень неприятная травма в любом возрасте, а для дядьки, которому под семьдесят, и подавно. Макарыч-старший сразу понял, что вряд ли сможет и дальше работать на совесть на прежнем месте, где он почти всю свою жизнь пробатрачил не просто до седьмого пота, а до тягучих слюней. Мужчине предстояла долгая реабилитация. Подачки из жалости ему были не нужны. Пенсия, пусть и небольшая, уже капала. Поэтому он гордо написал заявление на увольнение по собственному желанию у себя дома после выписки и передал его через хлопотливую и заботливую жену, которая не отходила от мужа буквально ни на шаг. Макарыч-младший всегда помогал родителям всем, чем мог, и теперь он четко понимал, что отныне на его плечи ложилась полноформатная ноша главы семейства. Домохозяйка-мать также не отличалась богатырским здоровьем и страдала от перманентно повышенного давления и сахарного диабета. А ведь у парня еще и молодая жена, которая, кстати говоря, была уже на первом месяце, и сестренка, которой нужно платить за учебу. Так что сон Макарыча был беспокойным.

Хотя в моменте Саня, с присущим ему оптимизмом, в своих грезах оказывался в Чехии. Он там никогда не был, поэтому она снилась ему со слов Макарыча-старшего. Тот побывал в Чехословакии, когда служил в армии. Во сне было где-то часа четыре пополудни. Очень приятный и прохладный летний денек. Макарыч с родными сидят в пивной и пьют резаное пиво. Про него отец много раз рассказывал сыну, облизывая усы и еще сильнее сморщивая в ностальгической улыбке и без того морщинистое лицо. Заведение находится на очень узкой улице среди низеньких домиков. Все они снизу отделаны керамикой. Верхняя половина этажей белая. Крыши треугольные, но растянутые. Улочки вымощены камнем. Несмотря на то, что дома маленькие, они все равно отбрасывают тени на тротуарчики, поэтому при желании там можно спрятаться от солнца. Вся семья сидит на веранде пивной и заказывает еду. Такую, какую хочет. Без оглядки на счет. Смеются. И все кругом безмятежно. Красота и мечта!

– Да чтоб… Напоролся на ночь глядя! Слышь, ты, по форме! Говорю сразу – нету у меня ниче! Так что вяжи, полицай!

Макарыч открыл глаза и увидел перед собой пьяного вдрабадан мужика лет сорока пяти. Он был не просто в говно, а в том полуреальном и близком к параличу состоянии, в которое человека повергает исключительно беспробудная и беспощадная пьянка. Последствия такого загула либо утром, либо перед сном неминуемо предстоит форсировать вброд. Однако он был очень прилично одет. Внешне лишь слегка помятый. Мужчина носил маленькую бородку-пяточку под нижней губой, а также черные кудрявые волосы до плеч с легкой сединой. Не старперской сединой, а крутой. Стильной. Красный галстук развязан, запонок на манжетах черной рубашки уж нет и в помине, если они были вообще. Коленки на брюках вытянуты, а лаковые остроносые ботинки ему кто-то оттоптал. Под мышкой он держал кожаный портфель, а в руке – бутылку дорогого французского коньяка. Но самое удивительное в его облике заключалось в другом. На его груди красовалась бутоньерка из ангельски белой розы. Она торчала из нагрудного кармашка еще более белоснежного пальто, белизна которого оставляла ожоги на сетчатке. Макарычу даже пришлось спросонья сделать щиток из ладони, чтобы оглядеть этого пассажира.

– Ха! Честь отдаешь? А это все потому, что я перья начистил! Ну крендель! Еще и в рубашонке с бабочкой! Ты глянь, а! Че пешки выкатил? Исполняй обязанности! Я нарушил!

Мужчина сверкнул винирами и шатнулся в сторону Макарыча одновременно с началом движения трамвая. Он вытянул руки, словно подставляя их под наручники.

– Я уже смену сдал, – добродушно усмехнулся Саша. – Так что вам подарок – льготный проезд. Только через валидатор билетик погасите, пожалуйста. У нас в экскурсионных ретротрамваях старая система контроля установлена. Для антуража.

Кондуктор открыл свою сумку, достал оттуда талончик и с улыбкой протянул его пьянице.

– Какой еще «валиндатор»?! Я тя ща погашу! Тя ваще как звать?

Мужик надсадно закашлялся и взял бутылку за горлышко так, как если бы у него была «розочка».

– Валидатор сзади вас. Он билетики пробивает. Зовут меня Саша Макаров. А вас как? – Макарыч вновь ласково улыбнулся, хотя этот хрен подобного в свой адрес ну ни разу не заслужил. И даже в таком, казалось бы, абсолютно запущенном случае это неминуемо дало свои плоды – буйный клиент МУП «Коломенский трамвай» не устоял против располагающей к себе магии Макарыча и начал потихоньку успокаиваться.

– А… Понял… Извини. Без балды. Но пасаран! Жить те триста лет, как ворону! Кучеряво стелешь просто. Валериан я. Но по паспорту Валера. Макарыч, бахнешь со мной, а? – он плюхнулся рядом с одиночным креслом трамвая на двойное и протянул бутылку.

– Нет, спасибо. Правда. Талончик лучше возьмите, пожалуйста, – Саша все еще улыбался и протягивал дармовой билет пассажиру.

– Зря. А я бахну. За тя, Макарыч! За знакомство! – он выпил и занюхал рукавом.

Так как по венам Валериана давно циркулировала исключительно беленькая, то напиться сверх текущего состояния ему уже не представлялось возможным. Дальше только мрак отключки или тяга к дебошу с приключениями, которые его как раз и позвали. Он встал в проходе, схватился двумя руками за поручни у открытой двери, запрокинул голову к ней назад и заорал:

– У-а-а-а!

– Вы бы так не делали, а то опасно же. Какой-то большой праздник у вас сегодня? – робко поинтересовался Макарыч.

– Ага, о-о-общечеловеческий – середина недели. Вот че ты меня учишь, а? Билет бери, талон гаси, тут не стой, это не делай. Башли есть, попойка-другая, жизнь моя – радость сплошная! У-а-а-а!

– Ну что ж, приятного тогда отдыха! – Макарыч решил больше не докучать Валериану с соблюдением формальностей и поэтому сам подошел к валидатору, чтобы пробить талон.

– Э, ты че? Думаешь, что я – калич немощный? Микроцефал? Затрою и сам с твоей хреновиной не справлюсь? А ну, дай сюда! Хиляй отседова! Без сопливых гололед!

Пассажир выдернул из рук Сани билетик и вставил его в валидатор. Естественно, не с первого раза. И тут случилось практически невозможное. Такое бывает очень редко – старый валидатор заело, и талон в нем застрял. Оба мужчины смотрели какое-то время на щель прибора в ожидании чуда, но терпение у Валериана быстро кончилось.

– Не, я те точно всеку, – подавил зевок он.

– Прошу прощения, но такое случается. Необходимо подождать, – заверил пьяницу Макарыч.

– «Прощения, подождать». Я ему говорю, что втащу, а он лебезит. Подтирка! Вот из-за таких плашкетов, как ты, у нас вся страна в ж…

Перед последней фразой алкаш дыхнул на кулак, словно на рюмку, и замахнулся на Санька. В то же время трамвай вошел в крутой поворот на склоне, отчего буйный пассажир споткнулся и стремительно вылетел, как бутылочная пробка, из салона через сломанную дверь. Он кубарем покатился вниз с холма, шурша своим аляповатым белоснежным пальто.

– Стой! – закричал Макарыч и побежал к водителю.

– Чего тебе еще? – буркнул тот.