Сам философ позже вспоминал: «Учителя не могли ответить на мои возражения» и более подробно изложил это в предисловии к своему трактату «Философия, доказанная ощущениями»: «И я заключил, что природу вещей следует изучать на основании ощущения, которому она открывается непосредственно такой, какова она в действительности и какой пожелал создать ее Бог. И я счел, что способность к познанию природы, конечно, свойственна человеческому разуму и только заглушена в нем, поскольку все вещи создал Бог и взял на себя заботу обо всех вещах, и нет иного Бога, кроме него. Я пришел к этому выводу после того, как на протяжении целых пяти лет усердно занимался чтением книг древних философов, в особенности перипатетиков и платоников, а также и иных, какие только мог раздобыть, и не только не был ими удовлетворен, но и обнаружил, что они противоречат моему чувственному опыту. По этой причине я постоянно возбуждал в себе вражду со стороны учителей, под водительством которых совершал свои первые шаги, так как было очевидно, что я не собираюсь стать последователем аристотелевских догм (сами учителя мои с трудом понимали их, хотя и почитали непогрешимыми), и так как я отвращал с этого пути и своих соучеников. Так, я признал, что чужие учения весьма далеки от истины. Я объяснял это тем, что наследники древних восприняли науки не через опыт собственных чувств, но уже выработанными древними и переданными от них потомкам соответственно их разумению. Так что науки оказались крайне запутанными, и лишь некоторые или немногие, и притом с великим трудом, едва оказались в состоянии овладеть ими целиком. А поэтому им казалось чем-то весьма значительным хотя бы воспринять науку от других людей и передать ее ученикам, а не извлечь се из самой природы, изучение которой представлялось столь малодоступным. Поэтому они, достигнув такого рода толкованиями почета среди людей, которые довольствовались чужим изложением, не обращаясь к текстам и не проверяя точность истолкований, уже не стремились к истине, а стали преданными последователями древних и усвоили чужие мнения. Они не обращались к исследованию природы вещей, а изучали только высказывания, и притом даже высказывания не самих философов, а только их толкователей»^[39] (речь о тех же Порфирии, Боэции, менее вероятно – Анахте. Более того, Порфирий толковал Аристотеля, а эти двое – толкование Порфирия, но Анахт также и самого Аристотеля).

В этой ретроспективе 1589 года уже упоминается телезианское следование природе, но очевидно, что пока молодой ученик идет тропой отрицания. Вместе с тем – и в этом проявляется его гений – он интуитивно нащупывает ту философию, которая уже сформулирована его старшим современником – Бернардино Телезио (иногда его фамилию приводят в латинизированной форме – Телезий). Говоря кратко и образно, это – философия Природы, наука наблюдения и опыта, исповеданию которой Кампанелла посвятит всю жизнь. Она и станет той альтернативой схоластическому Аристотелю, которую изберет великий калабриец.

На воззрениях Телезио стоит хотя бы кратко остановиться, ибо во многих трудах Кампанеллы видно их отражение и развитие (кстати, они были практически земляки, Стило находится в 150 километрах от Козенцы, родины Телезио). Его высоко ценил Ф. Бэкон: «О самом Телезио я имею хорошее мнение и признаю в нем искателя истины, полезного для науки, реформатора некоторых воззрений и первого мыслителя, проникнутого духом современности». Основной труд козентинца – «О природе вещей в четком соответствии ее собственным началам» в двух томах. Подвергнув беспощадной критике схоластический аристотелизм (он называет Философа «неточным наблюдателем» и «командующим опытом»), Телезио призывал в изучении природы следовать чувственному опыту, хотя при этом благоразумно оговаривался, не желая попасть в когти инквизиции: «Однако если какое-то из положений, выдвигаемых нами, не будет согласовываться со Священным Писанием и католической Церковью, мы ни в коем случае не утверждаем, что надо его придерживаться, а не отвергнуть всей душой. Ведь выше Писания и Церкви не должно быть не только никакое человеческое рассуждение, но даже само ощущение. Если не согласуется оно с Писанием и Церковью, то отвергнуть надо и его самого»^[40]. Степень искренности Телезио в данном случае оценить сложно, но тогда многие прибегали к подобным уловкам, даже Галилей в своем знаменитом произведении «Диалог о двух главнейших системах» официально вроде как выступал на стороне критиков Коперника. В том же обвинят и Кампанеллу, что, публикуя трактат против атеизма, он в слова опровергателей веры вложил больше смысла и убеждения, нежели в слова ее апологетов. По крайней мере, Телезио хоть и вызвал преследование римской курии, закрывшей организованную им в Неаполе академию и внесшую его сочинения в печально известный «Индекс запрещенных книг», все же умер своей смертью и в своей постели. Неплохо по тем временам, когда могли, вырвав язык, сжечь живьем, кости растолочь и бросить в реку. Впрочем, в советское время совершенно не писали о том, что Телезио пользовался покровительством пап Пия IV и Григория XIII, занимавших кафедру соответственно в 1559–1565 и 1572–1585 годах, что тоже служило ему своеобразной индульгенцией – эти понтифики весьма высоко его ценили.

Телезио стоял за объяснение природы, исходя из нее самой, как следует из заглавия его основного произведения; познание дόлжно осуществлять посредством чувств; материя – вечна, неизменна, однородна и бескачественна; она наполняет все (то есть Телезио выступает против пустоты атомистов); она – «поле битвы» тепла и холода, созидающих все сущее в его многообразии («промежуточные натуры»), хотя мир создал все же Бог и дал ему законы развития и существования, однако в дальнейшее течение жизни не вмешивается. Телезио – сторонник теории гилозоизма – учения о всеобщей («универсальной») оживотворенности материи, которой в любых ее формах свойственны ощущения и мышление (к примеру – солнцу, что не раз будет утверждать Кампанелла). «Принцип» существования человека – дух, тончайшая материя, умирающая вместе с телом, но при этом остается бессмертная душа.

Несомненно, что формированию Кампанеллы как философа способствовало его знакомство со взглядами жившего в предыдущем веке Марсилио Фичино, знаменитого итальянского неоплатоника, апологета созерцания, одно время возглавлявшего славную Платоновскую академию во Флоренции, учрежденную Лоренцо Медичи по прозванию Великолепный с подачи великого Гемиста Плифона – последнего философа умиравшей Византии. При Фичино академия поистине достигла своего расцвета. Этот философ, переведший труды Платона, Плотина и Порфирия, пытался соединить учение Платона (причем в форме позднеантичного религиозного неоплатонизма) не только с Аристотелем, но и с христианской догматикой (по К. Карбонаре, системой Платона он пытался придать рациональное основание христианству), уча при этом, что «божественные вещи непозволительно открывать черни». Квинтэссенция неоплатонизма такова: структура бытия включает в себя три субстанции (ипостаси), находящиеся в последовательном иерархическом подчинении. Это Единое, Ум и Душа, причем в аспекте любви и красоты Душа проявляется как Афродита, вполне в духе сократо-платоновского учения разделяющаяся на две части – высшую Небесную (у Платона – Афродиту Уранию) и низшую Земную (у Платона – Афродиту Вседоступную). Единое – это Бог, но только ни в коем случае не личностный (это – важное отличие от христианства), но бесформенный, ничем не ограниченный, непостижимый, превыше всякого существования. Единое Плотина Ликопольского одновременно всё – и ничто; всё – потому что содержит в потенции все существующее, ничто – потому что всё это содержимое еще не проявлено. От переполнения всем этим сущим и не-сущим Единое производит Ум – тот самый знаменитый «мир идей» Платона; это – само по себе истинно сущее, которое мыслит все сущее и, таким образом, содержит его в себе. В силу своего совершенства Ум творит Душу, которая производит все сущее, проникая в материю и сообщая ей все благое и прекрасное, без чего этот мир – «не более как мертвый труп, земля и вода». Душа разделяется на две части: высшей она обращена к Уму, созерцая его, низшей – вовлечена в материю, являясь питательной силой, инстинктом и т. п. Небесная Афродита – совокупность невоплотившихся еще душ, Земная – душ, уже заключенных в тела: Афродита Небесная проникает в инертную массу матери, животворя ее и в то же время «замарываясь» ею, – так она становится Афродитой Земной и распадается на множество индивидуальных душ. Процесс этот циклический: душа стремится назад, к Единому, все сворачивается и замирает в нем; однако Единое опять переполняется, «не в силах терпеть», и все идет по новой.

Историк Л. М. Брагина отмечает, как Марсилио Фичино применил неоплатоническую теорию любви в своих изысках: «Космосу Фичино свойственно и некое духовное “круговое” движение, выражающееся в красоте, любви и наслаждении, как бы пронизанных светом божественной истины и блага. Красота телесного мира есть знак его божественности, и потому любовь к нему не уводит от Бога, а в конечном итоге приводит к наслаждению слияния с ним. Любовь – узы мира, придающие ему прочность и постоянство. Теория любви и красоты – наиболее оригинальная часть философской доктрины Фичино, в ней ярко проявилось отличное от средневековых традиций ренессансное мировосприятие. Не случайно философия Фичино оказала сильное воздействие на эстетику и всю художественную культуру Высокого Возрождения».

В духе неоплатонизма Фичино пишет и Козимо Медичи: «Зло с корнем вырвать невозможно. Необходимо, чтобы было что-нибудь противоположное добру, что, однако, не имеет отношения к Богу, но окружает, по необходимости, смертную природу и низшую область мира. По этой причине нам надо пытаться бежать, и как можно скорее, отсюда – туда. Бежать – значит становиться, насколько это возможно, подобным Богу. Душу уподобляют Богу праведность, святость, мудрость»^[41]. Ключевым в его учении было понятие Мировой Души – посредницы между Богом и тварным миром, вполне в духе античных неоплатоников, что, однако же, с церковной точки зрения рассматривалось как ересь. Фичино писал в комментарии на трактат Плотина «О небе»: «Небесное начало, душа, не объединяется с небом, будто бы уже к тому времени созданным. Нет, скорее сама она небо и порождает повсеместно благодаря плодородию своему, выше небес стоящая, но к ним, которые вот-вот появятся, плотно примыкающая. Наделенная жизнью в высшей степени, она небеса выдыхает. Но что же выдыхает? Выдыхает живое, доступное чувствам дуновение, но не такое, какое непременно почувствуют другие вещи, а такое, которое само почувствует их, им даруя жизнь. Исходя из души, подобное дуновение уподобляется пронизывающей ее силе, так что, само пронимая вселенную, оно влито во все вещи»^[42]. Кампанелле был близок не только этот взгляд (признание Мировой Души будет ему инкриминировано инквизицией), но и непримиримое отношение Фичино к последователям Аристотеля, которое тот выразил, к примеру, в следующих словах: «Почти вся вселенная, занятая перипатетиками (именно так в Античности звали учеников Аристотеля – «прохаживающиеся» по Ликею во время занятий. – Е. С.), разделена на две партии – александристскую и авэрроистскую… Те и другие в корне уничтожают веру… (и) отрицают промысел Божий в людях»^[43].

К философии самого Кампанеллы, отражению в ней идей Бернардино Телезио и Марсилио Фичино мы вернемся в свое время и в надлежащем месте, пока же завершим разговор об «обращении» юного монаха в «телезианскую веру». Мы остановились на том, что в 1582 году он стал послушником, а через год принял постриг в монастыре в Плаканико. Год спустя он был переведен в монастырь Благовещения в Сан-Джорджо-Морджето (по его же просьбе, так как там библиотека была более обширной) – примерно в 50 километрах от Стило, и именно к этому периоду его жизни относится широко известный рассказ о том, как молодой и никому не известный монах вышел победителем в публичном диспуте с францисканцем в Козенце^[44]. Оба нищенствующих ордена издавна рассматривали друг друга не как сотрудников в общем христианском деле, но как соперников, которых не только можно, но и нужно периодически подвергать публичному посрамлению. Тогда от лица доминиканцев должен был выступать другой проповедник, но он заболел, и его спешно заменили самым даровитым, хотя и не очень покорным учеником – и не раскаялись. Победителя даже представили местному барону Джакомо II Милано, которого Кампанелла приветствовал гекзаметрами собственного сочинения, чем тот остался весьма доволен и впоследствии даже разрешал Томмазо останавливаться в своем неаполитанском доме. Однако над юным «потрясателем авторитетов» уже сгущались тучи. Его заподозрили в «телезианстве». Не исключено, что уже из-за блестящего и наверняка самобытного выступления на том самом диспуте – есть упоминание о том, что некоторые восторженные зрители кричали, что в юного монаха вселился дух Телезио, – довольно странно, если учесть, что старый ученый был тогда еще жив. По крайней мере, Кампанелла сам свидетельствует о том, что он выработал свои взгляды на «философию природы» еще до знакомства с трудами Телезио. Обратимся вновь к предисловию к его трактату «Философия, доказанная ощущениями», начиная с того места, где он продолжает громить «аристотеликов» и завершает свое повествование рассказом о том, как смерть прославленного ученого воспрепятствовала его личному знакомству с ним:

«И так укоренилось это зло среди людей, что они охотно стали прощать заблуждения, унаследованные от древних, как если бы связаны были обетом, и скорее отвергали собственный чувственный опыт. Главная причина этого была в неких книгах, именуемых диалектическими, так как их предметом являются слова. Книги эти внесли великое смятение своими темными понятиями и вымышленными терминами, имевшими различное значение в разных языках, от которых они дошли до нас, и даже в недрах одного языка. И так как иные рассчитывали прославиться, основательно изучив такие вещи и наловчившись рассуждать о них с другими, они усердствовали в этом, не замечая, что все это враждебно природному чувству, ибо сложность тут заключена лишь в словах, а не в вещах самих по себе. И перейдя затем к философии природы, которую Аристотель соорудил по своему произволу и с помощью подобных словесных ухищрений, не сверяясь с действительностью, они как бы поклялись, что в свете логики философия Аристотеля является божественной, или, быть может, не смея довериться собственным силам в исследовании природы вещей, полагают истинными его суждения, неопровержимыми его принципы и поэтому считают, что нельзя даже и в спор вступать с теми, кто не согласен с Аристотелем, но должно избегать таких людей. Они и тем уже были довольны, что могли понять его высказывания, и немногим удалось хотя бы прочитать его целиком. Они были охвачены стремлением не постичь истину, но только изложить другим Аристотеля, стяжав славу тем, что они основательно знают его и умеют разрешать противоречия при помощи авторитета цитат, так что они никогда и не достигали истины.

Так они спорят друг с другом обо всем, только не об истине, которую они извращают с помощью высказываний Аристотеля, которых они совершенно не понимают, и вымышленных тонкостей, совершенно не заботясь об истинном смысле и противоречиях в суждениях, стремясь единственно к утонченному толкованию, избегающему согласования с опытом. Если же случайно они и займутся вопросом, подлежащим ведению чувств, то они видят не то, что есть в действительности, но лишь то, что вычитали у Аристотеля, только это делают аргументом и это приводят в ответ на возражения. А если сама природа предмета откроется их противящимся и враждебно настроенным чувствам как явно противоречащая Аристотелевым определениям, то они говорят, что он не мог ошибаться, и с помощью пустой и лживой логической болтовни латают ложные суждения Аристотеля. И в качестве последнего довода они утверждают, что интеллект (они ведь составляют душу из многих противоречивых элементов, хотя на деле она едина) учит нас иным образом, нежели ощущения, и считают разумное знание более благородным, как если бы разум состоял из иной непогрешимой субстанции и был в состоянии воспринять что-либо без посредства чувств и как если бы сам Аристотель не говорил, что бессмысленно оставлять ощущения ради умозаключений, и не учил, что всякое знание рождается из ощущения и из вещей, им воспринятых или подобных. Поэтому они пренебрегают всякими чувственными данными, которые изобличают их в противоречиях Аристотелю и самим себе, в то время как те, кто пытается согласовать одно с другим, делают это не без ущерба для того и другого и ценой искажения природных законов.