Довольный юрисконсульт возвращался после работы с увесистой сумкой в руках, напевая себе под нос какую-то песенку. Если всю первую половину дня он ещё расстраивался и непонятно на кого обижался, то после полудня его душевное состояние резко изменилось. Словно луч солнца пробил тяжелую пелену облаков — стоило бухгалтерии выдать аванс, как плохое настроение моментально улетучилось, а в голове закружилось множество идей. Быстро набросав план действий, он настолько загорелся его исполнением, что еле дождался окончания рабочего дня. И вот, наконец, это время пришло.

За пару суток, что юрисконсульт провёл наедине с документами (и судьбами тех людей, которых они напрямую касались), на улице распогодилось: тучи разошлись, на горизонте алел прекрасный осенний закат, ветер утих, потеплело, а на душе стало немного легче. Так, что он решил пешком прогуляться до дома. По дороге он купил мандаринов, яблок, печенья, сыра и кое-что ещё из списка продуктов, разрешённых пациентам городской больницы, ибо, откровенно говоря, все его планы сводились к одному — скорейшему посещению любимой супруги.

Намереваясь заскочить домой на пару минут, чтобы переодеться (потому что всякое приличное свидание, даже в стенах лечебницы, требует особого подхода), он снова и снова обдумывал подробности будущего разговора. Не зная наверняка, удастся ли им встретиться лично или придётся ограничиться формальной передачей сумки с фруктами через приёмный покой, он всё же лелеял надежду упросить медицинскую сестру пропустить его. Митя тщательно подбирал аргументы — взвешивал каждое слово, продумывал интонации. В его воображении строгая сестра милосердия после долгих уговоров всё-таки сдавалась, скрепя сердце, и разрешала ему увидеть супругу. И он верил в это — всем сердцем, отчаянно, как в чудо.

Но судьба распорядилась иначе — на скамейке у подъезда его ждала… Виктория.

«Это сон?» — мелькнуло в голове. Он замер, глядя на неё, не в силах поверить. Она повернула голову, заметила его — и улыбнулась. Слабо, устало, но так, как умела только она. И все заготовленные слова, все аргументы, все планы рассыпались в пыль.

— Тори! — растерянно воскликнул Митя, с ходу бросившись к своей возлюбленной. — Ты как тут? Почему?

— Я выписалась! Самостоятельно! — она вскочила ему навстречу, раскрыв объятия. — Ой, Мить, ты бы знал, как я соскучилась!

— И я тоже! — Митя крепко обнял её, поцеловал в губы и расцеловал в щёки. — Как это выписалась? Ничего не понимаю! Это сон какой-то?

— Нет! Я настоящая! И я чувствую себя замечательно! Поэтому меня и отпустили! — звонко засмеялась она. — Сказали, что был недостаток витаминов и внимания, и что теперь ни в коем разе нельзя допускать депрессивного состояния, наоборот, надо как можно больше радоваться. Поэтому, смотри, что я купила!

Она выставила вперёд полиэтиленовый пакет.

— А что это? — Митя никак не мог прийти в себя.

— Это? Это портвейн! Да не наш, а португальский!

— Чтобы ты, да купила бутылку? А что за праздник?

— Меня выписали на законную неделю больничного.

— Ого! Поздравляю! А я смотри, фруктов тебе купил!

— Значит, у нас с тобой наконец намечается веселье!

— Торь, но ведь сегодня понедельник. Мы пить будем?

— Да, Мить, сегодня у нас с тобой будет счастливый день!

В его груди взбурлило, и он весело рассмеялся, заразив смехом жену. Довольные супруги ещё раз крепко обнялись и так, в обнимку, пара направилась ко входу в подъезд. Бодро шагая по ступеням, Виктория оживлённо болтала, решив, по-видимому, рассказать всё и сразу:

— Мне как прокапали каких-то витаминов, так сразу полегче стало, причём значительно. Только покалывания в пальцах остались, но мне прописали кое-какие лекарства и обещали, что всё должно пройти. А в общем, настроение замечательное: тревога исчезла к чёртовой матери, напряжение спало, а я наконец-то позволила себе расслабиться — два дня ничего не делала, только ела и спала. Полетняйничала от души, с соседками по палате потрепалась о том, о сём. Хотя, знаешь, в их жизни тоже ничего интересного. Так что сегодня утром я уже всё — заскучала. Светлана Степановна, говорю, я прекрасно себя чувствую и хочу домой. Она даже не стала уговаривать, только рукой махнула.

— Такая она, эта Светлана Степановна — своеобразная баба, — поднимаясь на четвёртый этаж, немного запыхавшись от веса тяжёлой сумки, поделился мнением Митя.

— Да, на самом деле, она мне показалась немного странной. Мы с ней случайно столкнулись в коридоре, она сама усадила меня рядом с собой на кушетку и очень долго беседовала — расспрашивала о моём состоянии, о приступах и даже о личной жизни. Зачем-то интересовалась, чем ты занимаешься, какие у нас отношения в семье, часто ли бывают ссоры и недопонимания, а потом вдруг принялась рассуждать о кризисах долгого брака — мол, на таком сроке многие сталкиваются с трудностями. Странно всё это. Хотя, наверное, я просто надумываю: вероятно, она решила проявить участие, узнать, есть ли у меня поддержка со стороны мужа и дочери. А напоследок, представляешь, подмигнула и сказала, что теперь мне желательно ни в чём себе не отказывать — даже разрешила есть шоколад хоть по килограмму в день, если это будет приносить мне удовольствие.

Добравшись до квартиры, Виктория нетерпеливо подёргала ручку закрытой двери.

— Мить, давай, открывай ворота, ключ-то только у тебя. Меня же полуголую, в одном халате увезли. Хорошо, что ты тогда плащ догадался мне с собой положить, а то бы не знаю, как и добралась. Даже денег нет, чтобы такси вызвать. Дом, милый дом, — со вздохом облегчения произнесла Виктория, переступая порог и морщась от скрипа несмазанных петель. — Ох, как же я хочу помыться. Надеюсь, горячая вода — это не единственное, что меня сегодня согреет.

Она сбросила с себя верхнюю одежду, заботливо поинтересовалась, не нужно ли ему в уборную, и, получив отрицательный ответ, с удовольствием завалилась в ванную почти на час.

За это время Митя порезал фрукты, поставил портвейн в холодильник, накрыл на стол и уже успел заскучать, пока, наконец, супруга не предстала перед ним: распаренная и пышущая жаром, с розовой кожей и мокрыми волосами, в коротком, до середины бедра, розовом махровом халатике и с такой довольной улыбкой до ушей, что он сразу ощутил тот самый внутренний жар, знакомый всем мужчинам, счастливым в браке. Как бы банально это ни звучало, его сердце затрепетало — иначе никак не назвать мощный и яркий прилив тепла ко всем органам, включая зардевшиеся уши.

Тори торжественно прошла в Златкину комнату, плюхнулась на единственное в квартире кресло, с довольным стоном вытянув ноги:

— Я дома. Я так счастлива. Я в раю! Мить, ты чего на кухне расселся? Неси всё сюда, не на табуретках же португальский портвейн пить, в конце концов!

Митя быстро перенёс провизию в комнату, разлил напиток по небольшим пузатым бокалам на маленькой ножке и сел у ног любимой, крепко обняв их и поцеловав. Они выпили за любовь, затем за крепкое здоровье, потом за хорошее настроение, после чего загаданные желания начали сбываться в обратном порядке — им захорошело, на лице появился румянец, а его поглаживания переместились с голеней на внешнюю часть бёдер, отчего на лице Виктории заиграла блуждающая улыбка. Пояс на её халате ослаб, нескромно распахнувшись, наполовину обнажив две тяжёлые груди, обвисшие было после рождения дочери, но сейчас казавшиеся ещё полнее и круглее, чем были в годы молодости. Пышные русые волосы, вьющиеся после ванны, водопадом скатывались на плечи, обрамляя лицо, пусть и слегка постаревшее, но до сих пор не утратившее того очарования, заставившее его замереть при первой встрече. Заметив его восхищённый взгляд, она, казалось, опьянела ещё больше: развела колени в стороны и позволила ему поглаживать внутреннюю часть бёдер.

Впрочем, ни он, ни она пока не предпринимали ничего, что могло бы перерасти в интимную близость, поскольку оба они, умудрённые годами совместной жизни, слишком хорошо знали привычки и желания друг друга — и потому им не было нужды торопиться. Пылкость молодости, отмеченная страстными порывами, давно прошла, уступив место основательности, делая их близость более насыщенной и полной внутреннего смысла.

Митя неторопливо разлил тягучий напиток из пузатой бутылки. Виктория залпом выпила свой бокал — блаженная сладость разлилась по телу, а внизу живота расцвело сладкое предвкушение. Чтобы усилить накал страстей, она покрутила перед Митей ступнёй, показывая, что не отказалась бы от массажа; он понял её без слов, тут же переключившись с бёдер на распаренные стопы. Закрыв глаза в истоме, Виктория откинулась на спинку кресла, наслаждаясь моментом.

— Мить, — грудным голосом произнесла Тори. — А скажи, что мы с тобой ещё ничего?

— Ничего, — он пьяненько кивнул, сосредоточенно массируя ей пальчики ног.

— Только делась куда-то, — она покрутила пальцами. — Бесшабашность.

— А что ты хочешь? Повзрослели, поумнели, — согласился Митя.

— Может, и так, но мне кажется, что мы потеряли ту самую дерзость, которая толкала нас на безрассудные поступки, — нараспев излагала Виктория. — Иногда я думаю, что вместе с молодостью мы лишились какой-то, знаешь, свободы, лёгкости. Набрали вес, стали такими, я не знаю, нерасторопными, грузными. Ой, ой, ой — вот так очень хорошо!

— Зато не выпрыгиваем из штанов, как малолетки, — мудро заметил её дражайший супруг, с силой надавливая большими пальцами в середину стопы. — Не ударяемся в крайности. Не испытываем судьбу. В этом суть.

— А может, и стоило бы. Может быть — стоило! — не согласилась с ним супруга, распахивая глаза. — Ну что у нас? Каждый день похож на предыдущий, одно и то же, никакой искры! Рутина! А помнишь, какие мы были отчаянные и дурные? Где мы только с тобой не занимались любовью. Ты вспомни, Мить! После выступления в Доме культуры, в подсобке за кулисами. А весной в парке, на лавочке. Было?

— Было! — подтвердил Митя и добавил собственное воспоминание. — В плацкарте ещё, когда на море ездили.

— Во! Точно! И туда, главное, и обратно. Тогда мы ещё умудрялись вдвоём на одной полке помещаться!

— А на балконе, когда у Маринки день рождения отмечали?

— Ой, там понарошку, что ты! Больше поддразниваний, чем чего-то серьёзного. Но вот знаешь, что я очень хорошо помню и часто вспоминаю?

— Что же? — оживился он, даже перестав массировать.

— Бассейн, — она протянула ему другую ногу.

— Что за бассейн? Не помню, — он нахмурил лоб, взявшись за вторую ступню. — А! Бассейн! Так там же ничего не было.

— И что? Зато какой момент! Мы тогда гуляли по городу, по-моему? Или как мы там оказались?

— Нет, мы с тобой ночью шли с вокзала. Ты откуда-то приехала уже за полночь, а я тебя домой провожал.

— Да, точно. И я увидела, что задняя дверь открыта. Дай, думаю, зайду, в родной басик.

— И меня с собой потащила, главное, — засмеялся Митя, растирая её подошву гребнем кулака.

— В детстве это наш потайной ход был, когда мы утром на тренировки приходили. Чтобы не ждать, пока откроют главный вход, через задний забегали, а уже оттуда наверх, в раздевалки.

— Называется, вспомнили молодость, блин, — хмыкнув, Митя принялся пощипывать внешнюю сторону ступни. — Это надо же! Погнали, говорит, поплаваем. А у нас с собой ни одежды, ни полотенец?

— И что? Зато какое приключение! А помнишь, ты ещё стеснялся раздеваться?

— Как такое забудешь? Я вообще-то шёл тебя с поезда встречать, но никак не рассчитывал, что буду красться тайком в бассейн и голышом плавать! Помню, трусы такие на мне были, семейные, до колен. Я их стеснялся, поэтому стянул вместе со штанами. Ну что, хватит массажа? — похлопал он ладонью по ступне.

— Ой, спасибо! Дай поцелую! — потянулась она к нему, отчего её пояс почти развязался, и халат разошёлся совсем уж откровенно. — С другой стороны — какие моменты остались в воспоминаниях! Помнишь, как мы тогда на цыпочках забежали на второй этаж, как искали выключатель, как снимали одежду? И тишина такая необычная, звуки гулкие, тусклый свет через окна — всё как сейчас стоит перед глазами.

— Честно, я не верил, что ты тогда полностью разденешься. Мне казалось, что пошутишь и на этом всё. А ты куртку — фигакс! Юбку и кофту — тоже. Стоишь такая, в одном лифчике и трусах. Я до последнего думал, что ты их не снимешь.

— А мне казалось, что ты не решишься вслед за мной прыгнуть.

— Ну нет. Куда ты, туда и я! Если ты камнем в воду, то я за тобой.

— Ты знаешь, Мить, — лицо Виктории стало абсолютно серьёзным. — Я, наверное, именно поэтому и повела тебя туда, и сняла с себя одежду — хотела проверить, пойдёшь ли ты за мной. А ты даже не задумался. Ни на секунду. И именно тогда… В тот миг что‑то внутри меня щёлкнуло. Я вдруг осознала: мы с тобой настолько крепко связаны, что нам всё нипочём. Потому что такие моменты — они не случайны. Они показывают, кто мы друг для друга на самом деле.

Он только пожал плечами.

— Я не догадывался об этом. Но ты разделась догола и нырнула. Не буду же я в сторонке стоять, когда любимая девушка тянет меня за собой…

Митя не смог договорить, потому что Виктория снова порывисто наклонилась к нему, упоённо впилась долгим поцелуем, одновременно сползая с кресла и устраиваясь рядом. Пояс полностью развязался, оставив халат держаться буквально на честном слове. Дело приобретало нешуточный оборот.

— Торь, погоди, Торь. Мне надо сначала в душ сходить, — он принялся уклоняться от её поцелуев, понимая, чем всё это сейчас закончится.

— Нет, не надо, Мить, пока не надо, — остановила его она, отстраняясь. — Погоди. Что-то я, действительно, тороплюсь. Давай портвейн сначала допьём, а потом уже всё остальное. М?

Покачнувшись, Виктория снова опустилась в кресло, небрежно запахнула халат, сама взяла бутылку и разлила остатки. На этот раз они хватили по бокалу уже безо всякого тоста.

— А знаешь, о чём я больше всего жалею? — поморщившись после выпитого, спросила Виктория. — О том, что у нас с тобой там ничего не было. Просто поплавали, и всё. А ведь могли бы…

— Как это не было? Я же потом тебя до дома проводил, до квартиры. И мы там, прямо в подъезде, — он непроизвольно положил руку ей на бедро. — Ты что, не помнишь, что ли?

— В подъезде! Точно! Точно! — она так обрадовалась воспоминанию, что захлопала в ладоши. — Я вспомнила, Мить, вспомнила! Как же тогда было хорошо! Чертовски хорошо! Я вспомнила!

И рассмеявшись, снова откинулась назад, на спинку кресла. Сбившийся халат уже мало что прикрывал. Митя почувствовал, что его сознание поплыло, а несформулированные желания начинают брать над ним верх, заставляя шаловливые руки забираться всё глубже. Виктория сползла в кресле ещё ниже, широко расставив ноги и закрыв глаза в истоме. Её грудь тяжело вздымалась от прилива нахлынувших чувств, отчего шея и лицо начали покрываться пятнами, а дыхание стало учащаться.

Но внезапно она резко сдвинула колени.

— Погоди, Мить, погоди, я щас!

Нетвёрдой походкой, покачиваясь, Виктория выбежала из комнаты. Митя думал, что ей приспичило в туалет, но он ошибался — супруга включила свет в коридоре и стала что-то шумно искать.

Он хотел было ей помочь, но так и не смог справиться с силой тяжести и оторвать своё обмякшее тело от пола. Да ещё накопленная за последние дни усталость вкупе с недостатком сна давали о себе знать: глаза стали предательски смыкаться, а подбородок так и норовил упасть на грудь. В его голове закрутились нечёткие мысли, намереваясь утащить его в дремотную воронку. От борьбы с пьяной сонливостью его отвлекли цокающие звуки. Митя обернулся.

В дверном проёме показалась Виктория, всё в том же полураспахнутом халате и… туфлях на высоком каблуке. Она изящно согнула ногу, одной рукой приподняв полы, а вторую протянув ему.

— Пошли!

— Куда?

— В подъезд.

— Куда?!

— В подъезд!

— Сейчас?!

— Сию же минуту!

— Но зачем?

— Пошли и узнаешь.

— Объясни мне!

— Хочу выйти с тобой в подъезд, чтобы ты меня трахнул!

В ту же секунду с Мити совершенно слетела сонливость.

— Ты хочешь, чтобы мы… занялись любовью в подъезде?

— Не-ет! Я хочу, чтобы ты меня трахнул там изо всех сил!

*

Едва Митя открыл подъездную дверь, его ослепили яркие лучи осеннего солнца, заставив расплыться в улыбке. Сегодня он не просто спешил на работу — он летел, окрылённый любовью. Сил в нём пробудилось столько, что мысль о тряске в трамвае казалась невыносимой: хотелось мчаться, прыгать, выкидывать коленца! Правда, последнее Митя, разумеется, не стал делать по понятным в его возрасте соображениям.

Воспоминания минувшего вечера будоражили его с самого момента пробуждения. Это было остро. Ему понравилось такое короткое, но ёмкое слово, максимально точно описывающее их вчерашнее слияние; он с удовольствием перекатывал его во рту, вспоминая сюжеты бурной ночи. Всё прошло поистине великолепно: изысканно, пикантно и изящно, вовсе не так, как в молодости, когда страсть диктовала ритм, но исполнение страдало от недостатка опыта. Теперь они могли отдаваться друг другу с невероятной виртуозностью: быстро или медленно, поверхностно или глубоко, нежно или грубо.

Одно смущало — потребность в этом снижалась у него с каждым годом. Впрочем, наверное, таковы неизбежные издержки взрослой жизни, к ним оставалось лишь привыкнуть. Но разве можно было думать о подобном сегодня и сейчас, когда душевное состояние отличалось таким мощным подъёмом? Ни в коем разе!

И он снова углубился в воспоминания прошлой ночи, казавшиеся идеальными в любой позе и с любой точки зрения.

Правда, поначалу Виктория, охваченная внезапной ностальгией, настойчиво предлагала повторить тот самый экстравагантный сценарий многолетней давности — прямо на лестничной клетке спящей пятиэтажки. Однако он справедливо счёл её предложение следствием сильного перевозбуждения — и не согласился. Вместо этого он неспешно отправился в ванную, а выйдя оттуда минут через пятнадцать, Митя застал жену на семейном ложе: та лежала, демонстративно отвернувшись, но при этом обнажённая, и явно готовая к примирению.

Спеша на работу, его сознание раздваивалось: тело стремилось вперёд, к рабочим обязанностям, а разум упорно возвращался к деталям вчерашнего вечера. Мысли хаотично сталкивались и смешивались в неожиданные комбинации: угроза увольнения переплеталась с шёлковой прядью распущенных волос, расчёты задолженности отступали перед образом короткого халатика, жесткие нормы процессуального права смягчались ощущением массажа ног. Судьбы других людей сплетались с его собственной, извивались, складывались в причудливые узоры до тех пор, пока сквозь этот хаос не начал вырисовываться некий образ — смутный, но ощутимый, складывающийся из личных ассоциаций, понятных только ему.

Нахмурившись, Митя даже замедлил шаг.

В голову пришла какая-то странная идея.