Цитаты из книг автора «Евгений Понасенков»

особняках смеющихся нередко висели гравюры с изображением героя-Бонапарта. Показательно и то, что императрица не имеет ничего против того, чтобы ее русские подданные подыхали за чуждые им интересы. Хотя даже Елизавета пишет о кошмарных подробностях положения солдат: «Они погибали голодной смертью и валились от истощения на марше…» Войны 1805, 1806, 1807, 1812–1814 годов стали возможны именно потому, что ни царю, ни царице России не приходила в голову сама мысль: а «зачем» приносить в жертву русскую армию (а позднее и мирных жителей)? Отнюдь не Наполеон, гениальный реформатор, живущий в другом конце Европы, а совершеннейший эгоизм правящей династии на фоне рабской системы, существующей в России, были подлинными врагами русских.

В этом документе показательно и прекрасно буквально все: от описания позора, который Александр уже никогда не простит победителю-Наполеону (это и есть главная причина войны 1812 года, стоившей России сотен тысяч жизней) – до подробностей «картины» и ее персонажей. Представьте себе высокомерного и жеманного царя, который вынужден лежать в грязном углу, причем английский медик (Я. Виллие) и любовник его собственной православной императрицы-жены (упомянутый князь Адам Ежи Чарторыйский) присыпали его соломой! Не думаю, чтобы «колики» действительно имели серьезную опасность для здоровья: просто жеманный царек (его придворное прозвище – «Луиза») не сдержался от испуга и нервов. Но молва! Ведь Виллие и все прочие болтали о том в Петербурге – и через несколько гостиных уже весь город мог смеяться над неудачником. И это все на фоне того, что, как мы с вами уже знаем, в

Еще и еще раз повторяю, что необходимо понять суть того момента: либо через экономические катаклизмы Британия перестает негативно влиять на торговлю континентальных государств и прекратит спонсировать антифранцузские, по сути дела, интервенционистские коалиции (только поражения которых и дали возможность Наполеону перейти от паллиативных мер к столь глобальному проекту), либо случится то, что произошло в 1815 году, но раньше, т. е. с большими потерями в плане исторического развития Франции. Основная проблема Франции и Наполеона (в смысле эффективности блокады Англии) заключалась в неразвитости национальных индустрии и колониальной торговли европейских стран, слишком долго сидевших на «игле» зависимости от английских колониальных товаров и продуктов британской мануфактуры; в нежелании этих стран осознать и изменить эту ситуацию, но вместо этого – лишь продолжать прежнюю войну с Францией; в амбициях их правителей (примеры: Австрия в 1809 г. и, особенно, Россия и Александр I во все годы). Иными словами, прекратить коалиционную феодальную экспансию Наполеон мог, только перекрыв канал их материального обеспечения.

В итоге мы можем и должны заключить, что экономические факторы (и, в первую очередь, – присоединение России к континентальной блокаде Англии) не могли стать главной причиной войны. Об отношении к делу французской стороны я уже говорил.

Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили. Начиная с самых первых мгновений нашего социального существования, от нас не вышло ничего пригодного для общего блага людей, ни одна полезная мысль не дала ростка на бесплодной почве нашей родины, ни одна великая истина не была выдвинута из нашей среды; мы не дали себе труда ничего создать в области воображения и из того, что создано воображением других, мы заимствовали одну лишь обманчивую внешность и бесполезную роскошь». Далее. Оглядываясь на прошедшую главу, вспоминается отрывок из романа («Подлинная жизнь Себастьяна Найта») русского дворянина, чей дед был министром юстиции в правительствах Александра II и Александра III, В.В. Набокова (1899–1977): «Я родился в стране, где идея свободы, понятие права, обычай человеческой доброты холодно презирались и грубо отвергались законом. Порою в ходе истории ханжеское правительство красило стены национальной тюрьмы в желтенькую краску поприличнее и зычно провозглашало гарантии прав, свойственных более удачливым государствам; однако либо от этих прав вкушали одни лишь тюремные надзиратели, либо в них таился скрытый изъян, делавший их еще горше установлений прямой тирании. Каждый в этой стране был рабом, если не был погромщиком; а поскольку наличие у человека души и всего до нее относящегося отрицалось, причинение физической боли считалось достаточным средством для управления людьми и для их вразумления. Время от времени случалось нечто, называемое революцией, и превращало рабов в погромщиков и обратно. Страшная страна, господа, жуткое место, и если есть в этой жизни что-то, в чем я совершенно уверен, – это что я никогда не променяю свободы моего изгнания на порочную пародию родины».

Интересное и показательное впечатление европейца о той эпохе оставила юная шведская девушка Аделаида Хаусвольф (после Русско-шведской войны 1808–1809 гг. она оказалась в России и вела поденный дневник). Рассказывая о внешней набожности русских, 25 августа 1808 года она записала: [364]

Итак, что мы узнаем из этого исторического документа? Очевидец свидетельствует, что речь шла не о так называемой вере, «метафизике» и тому подобном – ничего подобного: имела место лишь почти первобытная языческая суеверность. И само язычество это было именно первобытного свойства – еще не доросшее (или потерявшее такое свойство во время насильственной христианизации огнем и мечом в IX–XIII веках) до высокой культуры античной мифологии с ее яркими и сложными образами (кстати, прекрасно встроенными в современную научно-техническую культуру) Зевса, Гермеса, Аполлона, Диониса и т. д. Да и откуда взяться серьезному отношению к так называемым «христианским постулатам», если перевода Библии на современный, актуальный, понятный простым людям той эпохи язык не существовало, а если бы таковой и был, то ситуацию не изменил – так как крестьяне были неграмотны. Что до «высших классов» – то аристократия была почти сплошь во власти идей Просвещения, эстетических образов греко-римской античности и уже нового классицистического романтизма, подаренного мировой Истории Наполеоном.

стоит сказать специально о том, что Словосочетание «французская нация» начинает встречаться в документах по меньшей мере с XVI века! Революция ускорила все процессы и оформила в современных тезисах. Власть теперь исходила не от короля (или, соответственно, некоего мифологического существа, который посылает этого короля путем театрального ритуала с участием попов), а от нации-народа. Поэтому и Наполеон величался официально императором не Франции, а «императором французов» (сначала его провозгласил таковым Сенат, а затем это было подтверждено на народном голосовании!). И в этом есть коренное различие Франции и России в 1812 году: в России не существовало единой нации (поэтому сложно себе вообразить возможность некой «отечественной» войны и патриотизма в цивилизованном понимании), в России действовала крайне архаичная система смены монархов («абсолютная монархия, ограниченная убийством»). Я бы даже задался вопросом: много ли принципиально изменилось за 200 лет?..

Таким образом, Российская империя образца 1812 года была аморфным многонациональным образованием, где каждая своеобычная часть не считала себя частью целого. Многие регионы проявляли открытую враждебность. Здесь

Как верно заметил Станислав Ежи Лец: «Чем мельче граждане – тем обширнее кажется империя».