Глава 1. Утро, которое не начиналось

Кофе остыл. Я смотрю на кружку уже пятнадцать минут, и за это время она успела перейти из состояния «священно» в состояние «мерзость, которую можно вылить в раковину». Но я не выливаю. Потому что тогда придётся встать, а вставать — значит признать, что день начался. А я не готова.

За окном — серое небо Петербурга. Кажется, в этом городе небо всегда серое, независимо от географической широты. Я живу здесь пять лет, но так и не научилась отличать утро от вечера по цвету за окном. Только по уровню шума за стеной: если сосед сверху включает перфоратор — значит, ещё не поздно. Если делает это сосед снизу — уже слишком рано.

Сейчас тихо. Значит, воскресенье.

Я Мирослава Ветрова. Для друзей — Мира. Для издательства — автор бестселлеров в жанре «женская проза с намёком на глубину». Для себя — человек, который уже три года не может написать ничего, что заставило бы её саму задержать дыхание.

Мои книги любят. Их покупают, читают в метро, обсуждают в книжных клубах. Героини моих романов — сильные, независимые, с правильными жизненными ценностями и идеально подобранными свитерами оверсайз. Они пьют зелёный чай, бегают по утрам и в конце концов находят любовь, которая не требует жертв. Всё чинно, благородно, безопасно.

Меня от них тошнит.

Не сразу. Первые два романа я писала с искренней верой, что так и надо. Третий — с лёгкой неуверенностью. Четвёртый — уже зная, что обманываю и себя, и читательниц. Пятый… пятого не будет. Потому что я больше не могу писать о любви, которая не пахнет кровью.

Я делаю глоток холодного кофе. Горько. В самый раз.

Передо мной на столе — ноутбук с мигающим курсором. Чистый лист. Я смотрю на него уже час. Иногда мне кажется, что курсор мигает насмешливо: «Ну давай, напиши что-нибудь. Что-нибудь правильное. Что-нибудь, за что тебе не будет стыдно утром».

А мне хочется написать то, за что будет стыдно. И страшно. И от чего будет кружиться голова, как после третьего бокала вина на пустой желудок.

Я вспоминаю вчерашний разговор с Алисой.

— Мира, ты просто выгорела, — сказала она, поправляя рыжий локон, выбившийся из пучка. — Устрой себе неделю безделья. Сходи в спа. Переспи с кем-нибудь.

— С кем? — усмехнулась я. — С курьером из «Яндекс.Еды»?

— А почему нет? Он хотя бы приносит тебе пиццу, а не разочарования.

Алиса — мой литературный агент и, по совместительству, единственный человек, которому я могу сказать «мне кажется, я разучилась хотеть». Она не посоветует «попить травки» и не отправит к психологу. Она посоветует трахнуться с незнакомцем и прописать этот опыт в новом романе.

— Ты знаешь, какой жанр сейчас в топе? — спросила она, переходя на деловой тон. — Dark romance. Тёмная романтика. Морально серые герои, которые делают больно, а потом целуют шрамы. Одержимость. Запретная страсть. Всё то, от чего у бабушек в метро случается сердечный приступ.

— Я не умею писать таких героев, — ответила я. — Мои мужчины пьют смузи и уважают личные границы.

— Вот именно. Поэтому твои книги и не продаются так, как могли бы. — Алиса допила вино и посмотрела на меня с вызовом. — Мира, ты боишься своей тени. Ты боишься написать то, что сама хотела бы прожить. А ведь именно этого ждут читательницы. Они хотят, чтобы ты сказала им: «Девочки, ваши грязные фантазии — это нормально. Идите и наслаждайтесь».

Я тогда промолчала. Но сейчас, глядя на мигающий курсор, понимаю: она права.

Я не просто выгорела. Я перестала врать себе, что мне нравится безопасная, предсказуемая жизнь, где самое острое ощущение — случайно пролитый кофе на клавиатуру.

Я хочу страха. Я хочу боли, которая переходит в удовольствие. Я хочу потерять контроль и не знать, смогу ли его вернуть.

Но я не знаю, с чего начать.

Я закрываю глаза и представляю… что?

Не лицо. Не имя. Не сюжет.

Сначала — запах. Табак и старая кожа. Дождь. Что-то металлическое, как кровь на морозе.

Потом — голос. Низкий, хриплый, с ленивой усмешкой человека, который не привык повторять дважды.

«Ты думаешь, что создаёшь меня. Но я уже здесь. Я всегда был здесь. Просто ты боялась открыть дверь».

Я открываю глаза. Пальцы сами ложатся на клавиатуру.

Пишу одно слово.

Кайрос.

Не знаю, откуда оно взялось. Может, из сна, который я забыла. Может, из книги, которую не написала. Но оно сидит в горле, как косточка от вишни, которую случайно проглотила в детстве. Не больно, но чувствуется.

Я печатаю дальше.

> Кайрос вошёл в комнату. Она не слышала шагов — только скрип половиц под его весом. В руке он держал красный кубик. Грани блестели в свете свечей.

>

> — Ты вызвала меня, — сказал он. Не спросил. Утвердил.

>

> Она молчала. Потому что не вызывала. Или вызвала — сама того не зная?

>

> — Каждый раз, когда ты мастурбируешь в ванне, представляя чужие руки на своём теле, — продолжал он, — ты бросаешь кубик. Ты не видишь результат, но я вижу. И я прихожу.

>

> Она хотела спросить: «Кто ты?». Но вместо этого спросила: «Что выпало?»

>

> Он улыбнулся. Криво, опасно.

>

> — Двадцать. Критический успех. Поэтому я здесь, а не просто в твоей голове.

>

> — Но тебя не существует, — прошептала она.

>

> Он подошёл, взял её за подбородок, заставил смотреть в глаза.

>

> — Тогда почему тебя трясёт?

Я останавливаюсь. Перечитываю. Перечитываю ещё раз.

Это не похоже на то, что я писала раньше. Это грубо, резко, без правильных оборотов и душеспасительных моралей. Это — выстрел в упор.

Мне страшно. И мне нравится мой страх.

Я смотрю на красный кубик d20, который всегда лежит на столе — талисман, доставшийся от бывшего, который верил в случайность. Я никогда им не пользовалась. До сегодняшнего дня.

Я беру кубик, сжимаю в кулаке.

— Не переброшу, — шепчу я. — Что бы ни выпало.

Бросаю.

Кубик падает на стол, ударяется о кружку с холодным кофе, крутится и замирает.

17.

Я смотрю на цифру. Потом на экран, где мой незнакомец по имени Кайрос сжимает подбородок девушки, которую я ещё не придумала.

— Игра началась, — говорю я пустой комнате.

Курсор мигает. Я улыбаюсь. Впервые за долгое время — не для галочки, не для соцсетей, не для издательства. По-настоящему.

Я делаю новый глоток кофе. Он всё ещё холодный. И всё ещё горький.

Но теперь мне кажется, что в этой горечи есть что-то живое.

---

Конец первой главы.

Глава 2. Тень

Я не спала. Не потому, что не хотела. Просто каждый раз, когда я закрывала глаза, видела его. Кайроса. Он стоял в углу комнаты — не в моей квартире, а в какой-то другой, с высокими потолками и тяжёлыми портьерами. Он молчал. Только смотрел. И от этого взгляда у меня горела кожа.

В три часа ночи я сдалась. Села за стол, включила лампу. Ноутбук открылся на той самой странице, где я написала: «Кайрос вошёл в комнату». Текст не изменился. Курсор мигал всё так же насмешливо.

— Ты здесь? — спросила я в пустоту.

Никто не ответил. Но мне показалось, что свеча на столе дрогнула.

Я понимала: у меня есть персонаж. Острый, опасный, с голосом, который я слышу слишком отчётливо. Но нет сюжета. Нет героини. Я не могу написать роман, где он просто стоит в углу и смотрит. Ему нужна пара. Ей нужно имя.

Я открыла новый документ и написала: «Альта».

Сокращение от «альтер-эго». Или от «альтернатива». Я ещё не решила.

Я достала из ящика стопку старых журналов — «Vogue», «Interview», какие-то потрёпанные каталоги. Алиса когда-то притащила их для коллажей, но я так и не нашла времени. Теперь время пришло.

Я начала вырезать лица. Не те, что с обложек, с идеальной кожей и ретушью. А те, что на разворотах — живые, с морщинами, с веснушками, с характером. Первое лицо показалось мне слишком мягким. Второе — слишком жестким. Третье…

Я замерла. На меня смотрела девушка с чёрно-белой фотографии. Не модель, скорее актриса из старого европейского кино. Светлые волосы, почти белые, падают на лицо. Глаза светлые, но не пустые — в них есть тайна. И лёгкая улыбка, которая может быть и насмешкой, и приглашением.

Я приклеила это лицо в центр чистого листа.

— Теперь тело, — сказала я вслух.

Рылась в журналах ещё час. Нашла снимок танцовщицы в длинном чёрном платье с разрезом до бедра. Тонкая, гибкая, с резкими ключицами и длинными пальцами. Не красавица в классическом смысле — в ней была порода. Опасная порода.

Я вырезала и приклеила.

— Шрам, — вспомнила я. — У неё должен быть шрам. На левом бедре. Старый, белый, как след от ножа.

Я взяла красный маркер и провела тонкую линию там, где под платьем начиналось бедро. Почему шрам? Я не знала. Но чувствовала, что без него Альта будет неполной. Как кукла без трещины — скучной.

Я откинулась на спинку стула и посмотрела на коллаж. Она была готова. Белые волосы, светлые глаза, хрупкое тело, старый шрам. Она напоминала меня — и одновременно была другой. Той, кто не боится раздеться при свечах. Той, кто шепчет «даже когда больно». Той, кто не убегает.

— Кому ты должна понравиться? — спросила я у коллажа.

Ответ пришёл мгновенно. Не мне. Ему.

Я взяла красный кубик d20 — тот самый, который выпал семнадцатью часами раньше. Он был холодным, но мне показалось, что он нагревается в пальцах.

— Я брошу тебя трижды, — сказала я кубику. — На внешность, на характер, на роль. И что выпадет — то выпадет.

Первый бросок. Кубик покатился по столу, сбил ластик, замер.

19.

— Внешность — критический успех. — Я записала цифру на полях коллажа. — Она будет красивой. Но не идеальной. С изъяном.

Второй бросок.

14.

— Характер. Она будет упрямой, но не глупой. Она будет бояться, но не сдаваться.

Третий бросок.

Кубик крутился долго, задел край ноутбука, упал на пол. Я нагнулась. 3.

— Критический провал, — прошептала я. — Роль… она будет жертвой.

Я смотрела на тройку и чувствовала, как внутри поднимается злость. Жертва? Зачем мне ещё одна жертва? В моих прошлых книгах героини только и делали, что страдали, а потом выходили замуж за правильных мужчин. Я хотела другого. Я хотела, чтобы Альта не была жертвой.

Я взяла кубик, чтобы перебросить. И замерла.

«Ты не перебрасываешь. Ты обещала. Что выпало — то выпало».

Это был не голос Кайроса. Это был мой собственный голос, но какой-то другой — твёрже, темнее. Голос той, кто устала себе врать.

Я убрала руку. Оставила тройку.

— Хорошо, — сказала я. — Пусть будет жертвой. Но тогда я придумаю ей такое, от чего она перестанет быть жертвой. Она будет подчиняться, но выбирать подчинение. Она будет терпеть боль, но превращать её в удовольствие. Она будет… моей тенью. Той, кто делает то, на что я не решаюсь.

Я взяла ручку и написала на коллаже:

«Альта. Она — это я без тормозов. И если Кайрос сломает её — он сломает и меня. Но я не дам ему этого сделать. Или дам. Посмотрим».

Я отодвинула коллаж и открыла ноутбук. Курсор всё так же мигал. Теперь я знала, что писать.

> Альта вошла в комнату без окон. Она не знала, зачем её позвали. Только чувствовала: сегодня всё будет иначе.

>

> Кайрос сидел на столе, свесив ноги. В руке — красный кубик.

>

> — Ты готова? — спросил он.

>

> Она не знала, к чему. Но кивнула.

>

> — Тогда бросай, — он протянул ей кубик.

>

> Альта взяла. Кубик был тёплым — как живой.

>

> — А если выпадет единица? — спросила она.

>

> — Тогда ты узнаешь, что такое настоящая боль.

>

> — А если двадцать?

>

> — Тогда я узнаю.

>

> Она бросила. Кубик упал на каменный пол. Альта не смотрела. Она смотрела на Кайроса.

>

> Он нагнулся, поднял кубик, усмехнулся.

>

> — Три, — сказал он. — Критический провал. Твой ход, Альта.

>

> Она не спросила, что это значит. Она просто опустилась на колени.

>

> — Я готова, — сказала она.

>

> Кайрос встал со стола, подошёл, взял её за подбородок.

>

> — Посмотрим, — сказал он.

Я сохранила файл. Посмотрела на коллаж. Альта смотрела на меня со старой фотографии — белые волосы, светлые глаза, тайна.

— Ну здравствуй, — сказала я. — Теперь ты есть. И ты — это я.

Кубик лежал на столе гранью 3 вверх. Я не убрала его.

В окне серело. Начинался новый день. А я только что создала монстра и его жертву. Или себя и свою тень.

Я не знала, кто из них кто.

Но игра продолжилась.

---

Конец второй главы.