Глава 1. Утро, которое не начиналось

Кофе остыл. Я смотрю на кружку уже пятнадцать минут, и за это время она успела перейти из состояния «священно» в состояние «мерзость, которую можно вылить в раковину». Но я не выливаю. Потому что тогда придётся встать, а вставать — значит признать, что день начался. А я не готова.

За окном — серое небо Петербурга. Кажется, в этом городе небо всегда серое, независимо от географической широты. Я живу здесь пять лет, но так и не научилась отличать утро от вечера по цвету за окном. Только по уровню шума за стеной: если сосед сверху включает перфоратор — значит, ещё не поздно. Если делает это сосед снизу — уже слишком рано.

Сейчас тихо. Значит, воскресенье.

Я Мирослава Ветрова. Для друзей — Мира. Для издательства — автор бестселлеров в жанре «женская проза с намёком на глубину». Для себя — человек, который уже три года не может написать ничего, что заставило бы её саму задержать дыхание.

Мои книги любят. Их покупают, читают в метро, обсуждают в книжных клубах. Героини моих романов — сильные, независимые, с правильными жизненными ценностями и идеально подобранными свитерами оверсайз. Они пьют зелёный чай, бегают по утрам и в конце концов находят любовь, которая не требует жертв. Всё чинно, благородно, безопасно.

Меня от них тошнит.

Не сразу. Первые два романа я писала с искренней верой, что так и надо. Третий — с лёгкой неуверенностью. Четвёртый — уже зная, что обманываю и себя, и читательниц. Пятый… пятого не будет. Потому что я больше не могу писать о любви, которая не пахнет кровью.

Я делаю глоток холодного кофе. Горько. В самый раз.

Передо мной на столе — ноутбук с мигающим курсором. Чистый лист. Я смотрю на него уже час. Иногда мне кажется, что курсор мигает насмешливо: «Ну давай, напиши что-нибудь. Что-нибудь правильное. Что-нибудь, за что тебе не будет стыдно утром».

А мне хочется написать то, за что будет стыдно. И страшно. И от чего будет кружиться голова, как после третьего бокала вина на пустой желудок.

Я вспоминаю вчерашний разговор с Алисой.

— Мира, ты просто выгорела, — сказала она, поправляя рыжий локон, выбившийся из пучка. — Устрой себе неделю безделья. Сходи в спа. Переспи с кем-нибудь.

— С кем? — усмехнулась я. — С курьером из «Яндекс.Еды»?

— А почему нет? Он хотя бы приносит тебе пиццу, а не разочарования.

Алиса — мой литературный агент и, по совместительству, единственный человек, которому я могу сказать «мне кажется, я разучилась хотеть». Она не посоветует «попить травки» и не отправит к психологу. Она посоветует трахнуться с незнакомцем и прописать этот опыт в новом романе.

— Ты знаешь, какой жанр сейчас в топе? — спросила она, переходя на деловой тон. — Dark romance. Тёмная романтика. Морально серые герои, которые делают больно, а потом целуют шрамы. Одержимость. Запретная страсть. Всё то, от чего у бабушек в метро случается сердечный приступ.

— Я не умею писать таких героев, — ответила я. — Мои мужчины пьют смузи и уважают личные границы.

— Вот именно. Поэтому твои книги и не продаются так, как могли бы. — Алиса допила вино и посмотрела на меня с вызовом. — Мира, ты боишься своей тени. Ты боишься написать то, что сама хотела бы прожить. А ведь именно этого ждут читательницы. Они хотят, чтобы ты сказала им: «Девочки, ваши грязные фантазии — это нормально. Идите и наслаждайтесь».

Я тогда промолчала. Но сейчас, глядя на мигающий курсор, понимаю: она права.

Я не просто выгорела. Я перестала врать себе, что мне нравится безопасная, предсказуемая жизнь, где самое острое ощущение — случайно пролитый кофе на клавиатуру.

Я хочу страха. Я хочу боли, которая переходит в удовольствие. Я хочу потерять контроль и не знать, смогу ли его вернуть.

Но я не знаю, с чего начать.

Я закрываю глаза и представляю… что?

Не лицо. Не имя. Не сюжет.

Сначала — запах. Табак и старая кожа. Дождь. Что-то металлическое, как кровь на морозе.

Потом — голос. Низкий, хриплый, с ленивой усмешкой человека, который не привык повторять дважды.

«Ты думаешь, что создаёшь меня. Но я уже здесь. Я всегда был здесь. Просто ты боялась открыть дверь».

Я открываю глаза. Пальцы сами ложатся на клавиатуру.

Пишу одно слово.

Кайрос.

Не знаю, откуда оно взялось. Может, из сна, который я забыла. Может, из книги, которую не написала. Но оно сидит в горле, как косточка от вишни, которую случайно проглотила в детстве. Не больно, но чувствуется.

Я печатаю дальше.

> Кайрос вошёл в комнату. Она не слышала шагов — только скрип половиц под его весом. В руке он держал красный кубик. Грани блестели в свете свечей.

>

> — Ты вызвала меня, — сказал он. Не спросил. Утвердил.

>

> Она молчала. Потому что не вызывала. Или вызвала — сама того не зная?

>

> — Каждый раз, когда ты мастурбируешь в ванне, представляя чужие руки на своём теле, — продолжал он, — ты бросаешь кубик. Ты не видишь результат, но я вижу. И я прихожу.

>

> Она хотела спросить: «Кто ты?». Но вместо этого спросила: «Что выпало?»

>

> Он улыбнулся. Криво, опасно.

>

> — Двадцать. Критический успех. Поэтому я здесь, а не просто в твоей голове.

>

> — Но тебя не существует, — прошептала она.

>

> Он подошёл, взял её за подбородок, заставил смотреть в глаза.

>

> — Тогда почему тебя трясёт?

Я останавливаюсь. Перечитываю. Перечитываю ещё раз.

Это не похоже на то, что я писала раньше. Это грубо, резко, без правильных оборотов и душеспасительных моралей. Это — выстрел в упор.

Мне страшно. И мне нравится мой страх.

Я смотрю на красный кубик d20, который всегда лежит на столе — талисман, доставшийся от бывшего, который верил в случайность. Я никогда им не пользовалась. До сегодняшнего дня.

Я беру кубик, сжимаю в кулаке.

— Не переброшу, — шепчу я. — Что бы ни выпало.

Бросаю.

Кубик падает на стол, ударяется о кружку с холодным кофе, крутится и замирает.

17.

Я смотрю на цифру. Потом на экран, где мой незнакомец по имени Кайрос сжимает подбородок девушки, которую я ещё не придумала.

— Игра началась, — говорю я пустой комнате.

Курсор мигает. Я улыбаюсь. Впервые за долгое время — не для галочки, не для соцсетей, не для издательства. По-настоящему.

Я делаю новый глоток кофе. Он всё ещё холодный. И всё ещё горький.

Но теперь мне кажется, что в этой горечи есть что-то живое.

---

Конец первой главы.