Все совпадения с реальными именами, местами и событиями, описываемыми в книге, — случайны.

Все несовпадения неслучайны.

«Каждое личное существование держится на тайне, и, быть может, отчасти поэтому культурный человек так нервно хлопочет о том, чтобы уважалась личная тайна».

А. П. Чехов, «Дама с собачкой»

Глава 1. Ничего нового

Конец августа в Южно-Сахалинске выдался сырым.

Дождь зарядил ещё с обеда — мелкий, настырный, без настоящей силы, но с той упрямой последовательностью, с какой вода всегда умела побеждать сахалинские города. К вечеру четверга город раскис окончательно: тротуары потемнели, дворы и дороги проросли лужами, а окна домов стали похожи на тусклые аквариумы.

Артём смотрел в окно автобуса.

За стеклом плыло серое пятно, в котором изредка проступали огни магазинов, фары встречных машин, красные точки стоп-сигналов. Всё тут же размазывалось дождём, будто кто-то проводил по городу мокрой ладонью.

Сегодня он опять задержался на работе.

И вовсе не потому, что был ответственным работником. Просто увлёкся.

Работу корректора в небольшой местной типографии сложно было назвать творческой, но Артём давно научился находить в ней то, что другим, наверное, показалось бы смешным. Чужая ошибка — маленькая брешь в порядке вещей. Лишняя запятая. Неверное окончание. Неправильный перенос. Сдвоенный пробел.

Практика показывала: ни текстовые редакторы, ни онлайн-корректоры не спасали людей от ошибок.

А исправить — это значит на несколько секунд ощутить себя человеком, который ещё способен что-то привести в норму. Ощутить себя почти богом. Маленьким, усталым, плохо выспавшимся богом районного масштаба.

Но задерживаться Артём не любил. Любое отклонение от графика давало осадок — не сразу, нет. Сначала просто лишние десять минут. Потом непродуманная фраза. Потом чужой вопрос, на который у тебя нет ответа. Потом необходимость делать вид, что всё так и должно быть.

Всё должно идти по канве.

Иначе начиналась волна.

Автобус дёрнулся, вздохнул тормозами и остановился. Артём поднялся, придерживаясь за липкий поручень, протиснулся к выходу и шагнул под дождь.

На остановке он торопливо накинул капюшон, перепрыгнул через две лужи, неудачно наступил в третью и, уже не пытаясь спасти кроссовки, почти бегом свернул на узкую тропинку между домами.

Под козырьком подъезда стояла Тамара Ивановна Шульц.

Стояла так, будто её поставили туда караулить конец света, а потом забыли на этом посту сменить. Куртка поверх домашнего халата, тапки на босу ногу, в одной руке пакет с мусором, в другой — потухшая сигарета. Пакет она, очевидно, собиралась донести до контейнера, но дождь внёс коррективы, и теперь Тамара Ивановна смотрела на тучи с личной обидой.

Мимо неё проскочить было невозможно. Никогда.

Бывший комендант студенческого общежития — это не должность. Это состояние души. Привычка знать всё обо всех въелась в Тамару Ивановну глубже, чем никотин въедается в обои прокуренной квартиры. Теперь, на пенсии, она управляла подъездом старенькой пятиэтажки на проспекте Мира с тем же чувством долга, с каким когда-то управляла тремя сотнями студентов.

И с тем же усердием.

Знала, кто во сколько уходит. Кто когда возвращается. У кого новая девушка. Кто выносит мусор не по расписанию. Кто не выносит вовсе. Кому пора убрать коробки с балкона. Кто опять курил на лестнице и думал, что запах не выдаст. И нарушителям образцового порядка доставалось от Тамары Ивановны по полной программе.

Но Артёма Левина из тринадцатой квартиры она любила.

Не курит. Не буянит. Весной помог починить клумбу у подъезда — сам, молча, она даже не просила. Соседям помогал с мебелью. Летом поймал двух воробьёв, залетевших на лестничную площадку, — аккуратно, ладонями, не придушил, выпустил во двор.

Вежливый. Тихий. Странный немного, это да. Но кто из нас не странный, если присмотреться?

— Артём? — Тамара Ивановна посмотрела на него поверх очков. — Опять на работе задержался? Или девушку провожал?

Голос у неё был с хрипотцой — наследство от сигарет и двадцати трёх лет окриков «Отбой в одиннадцать!».

— Здравствуйте, Тамара Ивановна! — Артём заскочил под козырёк и скинул капюшон. С волос на лоб сразу упала холодная капля. — Да нет, доделывал рекламный проспект.

Тамара Ивановна прищурилась.

— Утром здоровались, забыл, что ли? Вот поражаюсь я твоей памяти, Артём. День через день по два раза здороваешься.

Он запнулся.

На секунду. Не дольше.

Внутри коротко ёкнуло — привычно, почти без боли, как старая царапина, задетая ногтем.

Конечно, они могли видеться утром. Наверняка тут же, у подъезда. Но писать себе об этом напоминание — слишком мелко. Другое дело, если сказал что-то важное Лене. Или накосячил на работе. Или купил что-нибудь дорогое. Такое нужно фиксировать. Иначе потом стоишь перед человеком и улыбаешься слишком долго — как будто забыл, о чём вы только что говорили.

Артём улыбнулся.

— Тамара Ивановна, я вас настолько ценю, что готов здороваться даже трижды в день. Это моя персональная программа лояльности.

Она довольно хмыкнула.

— Программа, значит… Что-то ты бледный сегодня. Заболел? Сейчас простудиться — раз плюнуть. Погоду видишь?

— Всё нормально. Неделя выдалась длинная, текстов много, голова квадратная. Завтра пятница, на выходных отосплюсь. Вам помочь мусор вынести?

Тамара Ивановна чуть приподняла пакет, будто сопоставляя его вес и собственное достоинство.

— Справлюсь. Иди уже, труженик. Отдыхай.

Артём кивнул, нырнул в подъезд и, привычно перешагивая через одну ступеньку, поднялся на четвёртый этаж. На площадке пахло сыростью и жареным луком.

Ключ мягко провернулся в замке. Щёлк — и он дома.

В квартире было темно. И почти тихо.

Абсолютной тишины в хрущёвке не бывает. На кухне гудел холодильник, у соседей сверху бубнил телевизор, смеситель в ванной подкапывал с тем особенным занудством, с каким делал это уже третий месяц, не желая ни сломаться окончательно, ни самостоятельно починиться. Артём давно подозревал, что кран действует так из принципа.

Он сбросил кроссовки. Стянул мокрую серую куртку — лёгкую, невзрачную, из тех, что покупаешь не потому, что нравится, а потому, что практично. Повесил на крючок. Мимо.

Куртка шлёпнулась на пол.

Артём посмотрел на неё. Потом поднял и повесил нормально. Под ней сразу начала собираться лужица.

В ванной он открыл кран, сполоснул руки, плеснул водой в лицо, протёр очки и вернул их на место. Выпрямился. На секунду задержался взглядом на зеркале — хотя обычно старался этого не делать.

Из зеркала смотрел мужчина, которого трудно запомнить.

Тридцать два года, но при плохом свете можно дать двадцать пять, при хорошем — все тридцать восемь. Худое лицо, обозначенные, но не резкие скулы. Тёмные волосы коротко острижены, чуть отросли на висках и затылке — пора бы к парикмахеру, но всё некогда. Серые глаза. Тёмные круги под ними не проходили ни после восьми часов сна, ни после десяти — видимо, шли в базовой комплектации. Трёхдневная щетина — не стиль, а отсутствие решения. Очки в тонкой металлической оправе чуть съехали на кончик носа.

М-да. Красавчиком не назовёшь.

Артём поправил очки, провёл мокрой рукой по волосам и отвернулся. Достаточно общения с отражением на сегодня.

Однокомнатная квартира почти в центре Южного была его единственной собственностью. И он ею гордился.

Если у Артёма Левина, корректора типографии «Буквица», и было одно безусловно верное решение в жизни, то вот оно: продать родительскую квартиру в Александровске-Сахалинском и купить эту, в Южном, за год до того, как цены на «недвижку» решили, что они — акции «Газпрома».

Квартира была небольшая. Но и сам Артём был человеком небольших потребностей.

Комната: кровать, шкаф, стол у окна. На столе — лампа, стопки распечаток, красная ручка. Возле шкафа — чехол со старенькой гитарой, на которой Артём так и не научился играть. На журнальном столике — шахматная доска с расставленными фигурами. Партия застыла на середине, как прерванный разговор.

У стены — книжная полка. «Остров Сахалин» Чехова — весь потрёпанный, ещё с университета. «Трудно быть богом» Стругацких. Розенталь с закладками. Бродский — тонкий сборник, зачитанный до того состояния, когда книга сама открывается на нужной странице. Между Бродским и Розенталем — Мураками, «Кафка на пляже».

Артём Мураками не любил и не читал.

Книга стояла. Ну и пусть.

На стене висел календарь с видами Сахалина. Август: маяк Анива в тумане, чёрные скалы, белая пена.

За окном был конец этого самого августа.

Южно-Сахалинск лежал в долине мокрый и серый, как собака, которую не пустили в дом. Проспект Мира блестел, машины шуршали по воде. Сопки за крышами угадывались больше по памяти, чем глазами — тёмно-зелёные, размытые, ещё не тронутые первой желтизной. В Александровске в такую погоду пахло бы солью и водорослями. Здесь пахло только мокрым асфальтом.

Город на острове, который забыл, что он на острове.

В животе заурчало. Организм напоминал о себе грубо, но справедливо.

Артём прошёл на кухню. Перед тем как открыть холодильник, привычно скользнул взглядом по дверце.

Магнитик со скалами «Три Брата» был на месте — слева от центра.

Рядом — стикеры. Его система координат. Его штурманская карта.

Жёлтый: «Купи хлеб и кефир!»

Два зелёных: «Бабушка — суббота, 8:00 автобус, не забыть лекарства!» и «15 сентября — день рождения Лены. Не забудь!»

Розовый: «Галине Петровне — макет к пн! Я обещал».

Самый старый, выцветший: «Побрейся, изверг!»

Артём кивнул самому себе, открыл дверцу холодильника и замер перед ней, как перед витриной магазина, в который не хочешь заходить, но деваться некуда.

Жизнь внутри еле теплилась.

Кефир. Масло в полупрозрачной маслёнке с отколотым краем. Банка джема. Три помидора, один из которых уже сдался и лежал на боку с видом побеждённого. Пакет поронайского молока. Батарея кетчупов. В дверце — капли в нос, соевый соус, несколько яиц. В морозилке — сосиски, кусок мяса неустановленного происхождения и два пакета пельменей местного производства.

Артём несколько раз перевёл взгляд с сосисок на пельмени и обратно, прикидывая трудозатраты на их приготовление.

Победили пельмени.

Он набрал воду в кастрюлю. Из-под крана сначала пошла рыжеватая вода, как бывало к вечеру, и пришлось подождать, пока станет нормальной. Поставил на плиту, щёлкнул переключателем, посолил воду. Не потому, что так быстрее закипит. Просто так его когда-то научила бабушка, и спорить с этим было поздно. Да и не нужно.

Пока вода нагревалась, он включил стиральную машину. Корзина с бельём стояла в ванной немым укором: рубашка, две футболки, носки. Артём укоризненно покачал головой, закинул всё внутрь, стянул с себя джинсы и футболку, бросил следом, нажал кнопку.

Машина загудела. Зажурчала.

На кухне сразу стало чуть менее пусто.

Телевизор, висевший рядом с микроволновкой, он включил на минимальном звуке — не смотреть, а чтобы бубнил. Ведущий сообщил, что в Сахалинской области ожидается усиление ветра до двадцати метров в секунду. Это было примерно так же неожиданно, как известие о том, что вода мокрая.

Артём вернулся к плите.

Вода ещё не закипала. Под прозрачной крышкой мелкие пузырьки отчаянно цеплялись за дно кастрюли, не решаясь оторваться. Он прислонился к столешнице, скрестил руки и стал ждать.

Ждать, пока закипит вода, — одно из немногих занятий, от которых он получал что-то вроде удовольствия.

Ничего не надо делать. Ничего не надо решать. Просто стоять и смотреть, как пузырьки набираются смелости.

Часы показывали 22:05.

Артём взял телефон. Экран вспыхнул — на заставке тёмное небо и белая ломаная линия. Молния.

Набрал Лену. Гудок. Второй.

— Алло? Тём?

Голос у неё был чуть усталый, но живой. Больничный фон слышался сразу: далёкие шаги, приглушённые голоса, короткий металлический звук где-то рядом.

— Привет. Как дежурство?

— Пока тихо. Маринка опаздывает, я одна на этаже, но это вечная история. А ты что делаешь?

— Пельмени варю.

— Левин. — Глубокий вздох. — Ты безнадёжен. Когда-нибудь я приду и обнаружу, что ты сам превратился в пельмень.

— Это будет эволюционно оправдано. И вообще пельмени не простые. Говядина с кимчой. Острые, по-корейски.

— Левин, ты — корректор! Правильно говорить: «с кимчи».

— Я же сейчас не на работе. А бабушка вообще её чимчой называет…

Она засмеялась.

У Лены смех всегда начинался с выдоха — короткого, будто она сначала снимала с плеч что-то тяжёлое, и только потом позволяла себе смеяться по-настоящему.