Глава 2. Новое дело

Кабинет Старшего куратора находился на четвёртом этаже, в самом конце коридора — там, где здание Антиплагиата переставало быть приветливым.

На первых этажах были мягкие кресла для посетителей, живые растения, светлые стены, тихая музыка в холлах. Всё это должно было напоминать людям: Антиплагиат не карает — Антиплагиат защищает подлинность. Здесь не ломают судьбы, а возвращают их в честное русло.

На четвёртом этаже музыка уже не звучала. Только длинный коридор, узкое окно в торце и одна-единственная дверь без таблички. Всё остальное пространство этажа занимало серверное оборудование, где жила ФАКТУРА.

Виктор прошёл идентификацию, приложив свой браслет к консоли, и вошёл в кабинет куратора. Дверь с тихим жужжанием закрылась за его спиной. Послышался звук закрывающегося замка — кабинет Стекловой был полностью автоматизирован.

Браслет-контроль на запястье следователя вздрогнул и погас. Это означало, что в кабинете заблокированы все ИИ и любые устройства записи и связи. Был запущен режим «Тишина». Виктор сразу напрягся. Такое на его памяти было лишь один раз, несколько лет назад — при прорыве в сеть исходных файлов одного из пре-революционных ИИ-систем, подменяющих истинное творчество результатами творчества нейросетей. Преступника тогда так и не нашли…

Сама Стеклова стояла у одного из окон спиной к Виктору. Седые волосы собраны в тугой узел, тёмно-синий костюм без единой складки, руки сцеплены за спиной. Она всегда казалась Виктору человеком, который даже молчать умеет по инструкции. В Антиплагиате её боялись все, включая, наверное, даже саму ФАКТУРУ. Нора Стеклова была легендой. Она стояла у истоков Антиплагиата, лично знала всех Мастеров Высокого Жюри и реализовала систему синтеза творческой интуиции с аналитическим инструментарием следствия.

Виктор быстро осмотрелся. Всякий раз, когда он бывал в этом кабинете, его поражал здешний минимализм. Вот и сейчас на столе Старшего куратора лежала лишь одна закрытая серая папка без какой-либо маркировки, рядом — тонкий экран лэптопа, чашка остывшего чая и маленький горшок с фикусом, который тоже выглядел так, словно живёт по протоколу. Чуть в стороне стоял большой круглый стол на шестнадцать мест — как раз по количеству следователей Антиплагиата столичного округа.

На стене за столом Старшего куратора висел портрет Вольфганга Рембо. Не парадный цифровой холст, что светился сейчас на каждом уличном экране к сорокалетию Революции, а карандашный набросок. Молодой мужчина с гитарой в руках задумчиво смотрит вдаль — как будто слышит звук, до которого остальным ещё предстоит дорасти.

— Нора Валерьевна?

— Подойдите сюда, Кафка, — не оборачиваясь, пригласила Виктора к окну куратор.

Следователь подошёл, встал рядом со Стекловой.

— Что вы видите, Кафка? За окном.

Виктор посмотрел в окно. Оно выходило на Проспект чувств, вдоль которого стояли невысокие здания ведомств: Дома творчества, концертные залы, библиотеки. Разнообразный архитектурный стиль, но всё выглядело очень гармонично.

Проспект был широким, и по нему вдоль красивых аллей сейчас двигались десятки людей. Где-то играла музыка, возле фонтанов стояли кучки молодых людей. Недалеко от небольшой скульптуры — переплетённые с виноградной лозой скрипка и кисть, разрывающие путы колючей проволоки, — расположились уличные художники.

Не давая Виктору времени сформулировать ответ, Стеклова продолжила.

— Люди живут. Кто-то спешит по своим делам. Кто-то делится результатами своего творчества. Кто-то просто гуляет и наслаждается общением. Люди живут, пока всё остальное за них делают ИИ и автоматика. Как вы думаете, Кафка, почему раньше люди не могли жить так, как сейчас? Ведь у них и до Революции было всё то же самое.

Виктор задумался. Меньше всего ему сейчас хотелось ляпнуть что-то не то. А нынешняя обстановка в кабинете куратора была далека от обычной: «я говорю, а ты слушаешь и исполняешь».

— У них не было... нас?

— Эха… — мягко поправила его куратор. — Искреннего эмоционального отклика на искреннее… Того, что делает нас людьми… А я ведь хорошо помню прежний мир. Не из хроник. Мне было десять лет, когда грянула Революция. А в этом возрасте всё начинает восприниматься острее…

Старший куратор сделала паузу, а потом продолжила.

— Помню, как мои родители сидели друг напротив друга и не разговаривали. У каждого был свой экран. У отца — ИИ-собеседник, который понимал его «глубже, чем семья». У матери — персональная сеть заботы, которая подбирала ей общение по эмоциональному фону. Они не ссорились. Им просто не о чем было говорить.

Она говорила ровно. Без надрыва. Почти равнодушно.

Виктор слушал её растерянно. Он впервые видел своего начальника таким… живым. Несмотря на отрешённость в голосе Стекловой, она сейчас не была той колючей железной леди, какой её все знали. И это напрягало Виктора. Зачем она его вызвала? Не для того же, чтобы рассказать о своей семье?

— Моя старшая сестра была чувствительнее меня, — продолжала рассказывать Стеклова. — Она первая поняла, что этот комфорт не лечит её одиночество, а делает его удобным. Написала своей нейросети письмо. Длинное. Очень красивое, как потом сказали эксперты. Нейросеть ответила сочувственно: предложила дыхательные упражнения, мягкий плейлист и план выхода из душевного кризиса. Сестра поблагодарила её. А утром её не стало…

Виктор невольно переступил с ноги на ногу. Гравийная тишина кабинета давила на уши. Стеклова никогда раньше не позволяла себе подобных откровений.

— Мне жаль… — выдавил Виктор.

— Это было давно, — Стеклова развернулась к нему, и на лацкане её мундира блеснула серебряная спираль — символ высшего чина в Антиплагиате. — Нейросеть не была виновата. Она сделала всё по протоколу. В этом и был ужас. Весь мир делал всё по протоколу. И всё равно люди исчезали… изнутри.

Она обошла замершего в ступоре Виктора, подошла к своему столу и чуть повернула чашку на столе, хотя вовсе не собиралась пить. Посмотрела на портрет Рембо.

— А потом появился он. Сейчас в учебниках пишут, что после его песни все сразу стали счастливы. Но это не так. Была ломка. Тяжёлая, кровавая ломка. Люди не знали, как дышать без подсказки ИИ, как чувствовать без фильтров. Было много ошибок.

— Но оно того стоило, — осмелился сказать Виктор.

— Стоило, — Она, наконец, посмотрела на него прямо. — Рембо не дал людям счастья. Это было невозможно. Но он вернул им право быть живыми. А всё живое нуждается в защите. Для этого мы и существуем. Верно, Кафка?

Дождавшись его утвердительного ответа, куратор кивнула в сторону стола для совещаний.

— Садитесь, следователь Кафка.

Виктор послушно сел в одно из кресел.

— Прежде чем я скажу что-либо по существу, вы должны принять решение.

Она достала из ящика стола лист бумаги и положила перед Виктором. Настоящий, плотный, с водяным знаком Высокого Жюри в правом углу.

— Вам предлагается временное повышение допуска до категории три-А по делу с грифом «Альфа», — Стеклова говорила ровно, но Виктор почувствовал, что воздух в комнате стал плотнее. — Доступ ограничен одним расследованием. Обязательство о неразглашении — бессрочное. До подписи вы можете отказаться. После — нет.

Виктор замер, недоверчиво глядя на лежащий перед ним документ. Категория «три-А» была не просто допуском — это был шаг в круг избранных, в те самые закрытые залы, о которых не спрашивают. Что же это за дело такое, если для него требуется такой допуск?

— А… если я откажусь?

— Дело передадут другому следователю, — отчеканила Стеклова, продолжая сверлить его взглядом. — Кому именно — вы не узнаете.

— Ясно, — Виктор взял в руки лист.

Протокол требовал читать текст вслух, что он и сделал.

— «Я — нижеподписавшийся сотрудник Антиплагиата, подтверждаю добровольное согласие на получение допуска категории три-А по делу с грифом «Альфа». Мне разъяснено, что материалы дела относятся к сведениям особого хранения. Запрещается передача содержания материалов лицам без соответствующего допуска, включая других сотрудников Антиплагиата, членов семьи, творческих партнёров и ИИ-системы бытового класса».

Он чуть замедлился.

— «Нарушение режима секретности влечёт отстранение от службы, отзыв профессионального Эхо-доступа, служебное расследование и направление на курс глубокой гармонизации».

При слове «гармонизация» Виктор невольно сглотнул. Он видел нескольких людей после этой процедуры. Они возвращались спокойными, вежливыми, работоспособными. Но разговаривать с ними было как пить воду, из которой убрали вкус.

— Продолжайте, — сухо бросила Стеклова.

— «Согласие подтверждается биометрией. Отказ от участия в деле не освобождает от обязательств».

Виктор выдержал небольшую паузу, пытаясь унять сердцебиение, а потом поднял глаза на куратора. Он принял решение.

— Я согласен.

Стеклова равнодушно кивнула, словно другого ответа и не ждала, и придвинула к нему тонкий планшет. Виктор приложил палец к световому полю. Под кожу вошёл короткий укол биомаркера. На мгновение рука стала словно чужой, по венам разлился холод.

— Я, Виктор Кафка, принимаю допуск категории три-А. Последствия понимаю. Согласие даю добровольно.

Планшет мигнул зелёным.

— Хорошо. — Стеклова убрала планшет в стол и снова посмотрела на портрет Рембо.

— Вы родились уже после Революции, Кафка. — Стеклова не задавала вопрос, а констатировала факт, потому Виктор промолчал. — Вам повезло. Вы не знаете, каков на вкус заменитель жизни… А теперь к делу!

Она присела в кресло рядом со следователем. Положила перед собой ту самую папку — без маркировки — и открыла её.

На первой странице была только надпись: «СО-1391/918-А. Категория: «Альфа». Предварительная проверка».

Виктор пробежал надпись глазами и вопросительно уставился на Стеклову.

— Несколько месяцев назад ФАКТУРА начала фиксировать аномалии в районе Е-9 и смежных кварталах, — начала размерено пояснять Стеклова. — Сначала ничего, что требовало бы особого внимания. Стихийный вечер в подвале бывшего Дома быта. Около двадцати слушателей. Женщина читает стихотворение. Текст не зарегистрирован в Базе Шедевров. У слушателей — глубокий резонанс выше среднего уровня.

Старший куратор замолчала, ожидая комментарий следователя.

— Незарегистрированные вечера самодеятельных авторов там проходят постоянно, — заметил Виктор. — Незначительное нарушение административного характера. Это дело муниципальных властей.

— Верно. Поэтому этот эпизод ушёл в текущий мониторинг, — она достала второй лист. — Но через три недели — второй эпизод. Другое место, другой текст, похожая исполнительница. И уже сорок один подтверждённый резонанс.

Виктор нахмурился, но промолчал.

— Затем, — Стеклова вынула из папки третью страницу, — третий эпизод — семьдесят девять подтверждённых резонансов. Новое место, но женщина, судя по описанию одежды — та же. И вчера — четвёртый.

Она достала четвёртый лист.

— Но вчера она не читала. Она пела. Колыбельную. На площади у фонтана Согласия, среди бела дня. Кто-то записал фрагмент на личный браслет и выложил в сеть.

— Сколько запись была доступна?

— Одиннадцать минут. ИИ-инспекторы удалили её, когда уровень распространения превысил критический порог.

— Основание для удаления?

— Формальное: незарегистрированное распространение неизвестного системе творческого продукта с неустановленной эмоциональной сигнатурой. Вопросы не к содержанию.

— Сколько было прослушиваний?

— Семнадцать тысяч четыреста тридцать два.

Виктор ничего не сказал, но цифра его впечатлила. Это был охват, соответствующий произведению сертифицированного мастера! А Стеклова между тем продолжала вводить его в курс дела.

— У двенадцати процентов слушателей — глубокий отклик. У трёх процентов — повторное воспроизведение в течение часа.

— Повторное воспроизведение? — удивился Виктор. — Эффект Усиленного Эха?

— Да. Люди напевали эту колыбельную. Переписывали слова. Пытались восстановить мелодию на музыкальных инструментах. ФАКТУРА нашла два бумажных фрагмента: один на салфетке в кафе, другой на обороте квитанции за ремонт обуви. И это только начало.

Виктор непонимающе посмотрел на куратора. То, что она рассказывала ему сейчас об этом деле, имело отношение к абсолютно рядовому событию.

— Нора Валерьевна, но ведь это не запрещено, — осторожно проговорил следователь. — Каждый человек имеет право делиться результатами своего творчества абсолютно бесплатно. Об этом говорится в Кодексе Рембо. Вы сказали, что тексты не зарегистрированы в Базе Шедевров… Я думаю, что ФАКТУРА наверняка проверила их и во всех остальных базах — в открытых источниках, в библиотеках учебных корпусов Академии, в реестрах бытового творчества…

— Проверила, — кивнула Стеклова. — Продукт нигде не зарегистрирован, чужого авторства не установлено.

— Тогда почему столько внимания? — ещё больше растерялся Виктор. — Ведь эта женщина вполне может быть автором. К тому же как я понимаю, она не брала за свои выступления единицы Эха. И не расплачивалась творчеством за услуги и товары. Нет никакого умысла. Мы не можем говорить о мошенничестве или воспроизведении украденного. Нет оснований.

Глаза Стекловой сузились. Виктор замер, ожидая разноса от куратора. Ему показывают дело высокой секретности, но он не видит в нём нарушения Кодекса. В чём он ошибается?

— Вы абсолютно правы, Кафка, — неожиданно легко согласилась Старший куратор. — Единственное, что не укладывается в обычную модель — это то, что последнее произведение — колыбельная — начала жить в Усиленном Эхо быстрее, чем система успела понять, что оно такое.

— Может быть, эта женщина — самородок? — предположил Виктор. — Неизвестный Мастер?

Стеклова задумчиво кивнула.

— Я включу запись. Послушайте.

Она включила защищённый проигрыватель.

Голос заполнил кабинет. Женский голос. Негромкий. Без профессиональной отделки, без привычной академической мягкости, без желания нравиться. Голос не выступал — просто был рядом. Как ладонь на плече. Как свет в коридоре, оставленный для ребёнка, чтобы тот не боялся темноты…

Виктор вдруг почувствовал запах мыла и летней пыли. Это был запах домашнего халата его матери. Она умерла больше двадцати лет назад, когда ему не было и пяти лет. Он давно научился вспоминать её без боли утраты. Но сейчас память прошила его насквозь.

Запись оборвалась. Виктор сидел, глядя в одну точку, боясь шевельнуться. Запах мыла и летней пыли — невозможный, невозвратный — всё ещё стоял в воздухе кабинета. Или ему так казалось. Если бы сейчас кто-то спросил, чего он хочет, — он бы не смог ответить. Потому что хотел невозможного — он хотел к маме...

Стеклова не комментировала его реакцию, хотя, безусловно, заметила. И за это Виктор был ей благодарен.

— Вы абсолютно правы во всех своих выводах, Кафка, — неожиданно одобрительно закивала головой Стеклова. — Вы отличный следователь — беспристрастный, умный, смелый. И только что опять доказали это. У нас нет оснований предполагать, что эта женщина — преступница. Её уровень действительно как минимум приближается к уровню Мастера. Но вряд ли бы я пригласила вас к себе в кабинет, обеспечив режим «Тишина» и предложив получить допуск три-А, если бы дело действительно было таким простым…

Виктор замер. Вот оно!

— ФАКТУРА действительно провела анализ и сравнила произведения неизвестной женщины во всех существующих базах. Стилистический профиль не соотносится ни с одним зарегистрированным автором. Но…

Стеклова чуть прищурилась и после паузы продолжила.

— Отдельные структуры текста и мелодии дали совпадение с материалами особого хранения. С Закрытыми секторами Архива… Формулировка ФАКТУРЫ: «сходство недостаточно для установления источника, но достаточно для служебного уведомления».

Виктор изумлённо замер. Закрытые сектора Архива? А это ещё что такое? Стеклова почувствовала его вопрос, но не дала его озвучить.

— Да, Кафка, вы не ослышались. Кроме Базы, есть ещё и Архив. То, что было создано людьми задолго до Революции, но по разным причинам не вошло в Базу Шедевров и реестры. И у этого Архива есть открытые сектора, которые использует для анализа высшая модель ФАКТУРЫ. И есть закрытые, доступ к которым имеют лишь несколько человек — Мастера Высокого Жюри и я. По службе.

Следователь сглотнул неожиданно образовавшийся ком в горле. Теперь ему стала ясна секретность дела и необходимость в его допуске. К закрытым секторам Архива его, конечно, не допустят, но даже само знание об их существовании…

— Кафка?

— Да, я… — Виктор прокашлялся. — И каков процент совпадения?

— 76 процентов.

Процент был высок. Очень. Но это было невозможно! Судя по голосу, женщине было не больше 30 лет. Она никак не могла иметь отношение к Архиву, да ещё к его закрытому сектору. Если только…

— Я вижу, у вас уже есть версии, — ухмыльнулась Стеклова.

— Высокое Жюри, я полагаю, в курсе?

— Аппарат Жюри получил уведомление через шесть минут после моего предварительного отчёта. Полный состав не созывался. Пока. — Она прикрыла папку ладонью. — Но Антиплагиат уже получил задание на расследование с самым высоким приоритетом. Я, как вы понимаете, заниматься расследованием лично не смогу, есть другие задачи. Поэтому выбор пал на вас.

— Почему я? — спросил Кафка. — В Антиплагиате есть пять следователей выше меня рангом…

— Я выбрала вас, потому что вы честны, не слишком тщеславны и умеете открывать двери, не ломая их. К тому же один из членов Жюри помнит дело Ориоля — то, как вы и Лорка его закрыли год назад. Он назвал вас «самым результативным дуэтом Антиплагиата».

Виктор вспомнил то дело. Композитор подделывал резонансные сигнатуры умерших авторов. Именно Данте тогда услышал фальшь — не в мелодии, а в том, как Ориоль слишком аккуратно имитировал чужую боль.

— Вам понадобится эксперт. Не просто эксперт по рифме и не академический толкователь. Человек, который умеет слышать чужую интонацию. Лорка подходит лучше всех. Вы уже три года работаете вместе. И, насколько я знаю, дружили с ним и до этого?

Кафка кивнул.

— Данте потребуется допуск…

— Категория два-А. — подтвердила Стеклова. — Ограниченная. Тексты, резонансные сводки, фрагменты аудио. Без самостоятельных запросов через ФАКТУРУ, без закрытых источников, без права копирования. Бланк будет готов к утру. Зайдёте ко мне сразу после восьми утра.

— Техническая поддержка? Я могу взять в команду Глеба?

— Глеб Кандинский? Это тот чудак, что называет ФАКТУРУ «милая»?

Виктор чуть улыбнулся.

— Он самый.

— Хорошо. Но — только слепые задачи: метаданные, маршруты, камерные провалы, реестровые срезы. Он не слышит запись, не видит текста, не знает содержания дела. Доступ технический, временный, журналируемый.

— Сроки?

— Первая сводка — через три дня. Ежедневные краткие отчёты — лично мне, здесь, при «Тишине». Ваша задача: установить личность исполнительницы, круг контактов, источник текстов и степень риска. Без шума. Без задержания. Официально это — предварительная проверка по факту возможного нарушения Кодекса.

— Понял, — Виктор встал с кресла, понимая, что аудиенция заканчивается. Пора приступать к работе.

Стеклова тоже встала с кресла и коснулась своего браслета.

— «Гермес», режим «Тишина» — отмена!

Мягкий гул систем вернулся. Браслет на руке Виктора вздрогнул и включился.

— Работайте, следователь Кафка! Все материалы в папке.

Виктор взял папку со стола, кивнул и направился к выходу. Когда он был у двери Стеклова добавила, уже тише:

— И не позволяйте красивому голосу посеять в вас сомнения.

Виктор оглянулся. Стеклова смотрела не на него. Она смотрела на портрет Рембо.