Капля мозга на усах
Параисторический роман

(Знакомые имена и фамилии – случайное и странное совпадение)

– Иосиф Виссарионыч, батюшка, я ведь не увиливаю. Как же это можно? Это я так, запыхался трошки. Вот тут – грудь прихватило. Увиливать? Не-е-ет, разве ж способна моя совесть на такое? Сапожки ваши расцелую, честное слово. И сам бы вызвался. Точно. Спросите вон у Лаврентия Палыча или хоть у кого. И Стасик подтвердит, и Булганин с Маленковым. Гоша, Коля, правда, ведь? Говорил же, что готовился, репетировал, можно сказать. А, вот – соколочка, специально ж для этого случая. Наша украинская. Петушков Нина Петровна сама вышивала. С крахмальчиком отстирана, утюжком самым горячим отглажена – электрическим. Именно для выступления. Щас продолжим, обязательно… И гопачка спляшем, и лезгиночку – только прикажите. Вот рюмочку допью – для храбрости. Даже этого изобразим… Так, впрочем, для смеха – чего-нибудь ненашенского – сделаем. Все посмеемся.

Никита Сергеич вздрогнул от собственной же инициативы и покосился на внушительную пачку иностранных пластинок и радиолу, подаренные когда-то Сталину Рузвельтом. Затылок его вдруг стал красным, как грудь снегиря. Рука потянулась перекреститься, но в последний момент сделала какое-то странное движение на уровне груди. Будто пшена посыпал красным петушкам, вышитым умелой рукою супруги. Понял, что сболтнул лишнее. Уж лучше бы гопака – это дело привычное, хоть и ненавистное, чем ногами-то дрыгать под ихнюю чужестранную музыку, как пришлось уже как-то разок во время одной из ночных попоек, причем на бис четыре раза подряд под хлопки и пьяный смех собравшихся гостей Сталина. Вот жопа рябая, усатая. Сколько же можно издеваться?!

– Это ведь я, отец ты наш родной, так просто призадумался. У меня в голове этот… Как его? Творческий процесс возник. Чтобы не повторяться в движениях. Я ведь еще в Донбассе, когда на шахте хлопцем работал, удивлял всех своими способностями и талантами. Бывало, как в праздники-гулянки с хлопцами горилки выпьем, так либо деремся, либо танцы пляшем. Насчет кулаков я, может, и не очень, а что касалось гопака, так где там им было за мной угнаться… Я вот однажды… Ой, как это… чавой-то?

Вытянулись лица и расширились от удивления глаза не только у тогдашнего секретаря ЦК партии, но и у всех сидящих за столом остальных товарищей. С тех пор как ночные полусобрания-полуоргии стали бременем, страхом, унизительной обязанностью и головной болью для большинства из присутствующих, никто не мог даже мысленно представить этой картины – уснувший, сидя во главе стола, Хозяин. Разве это возможно? Любой из них еле-еле переносил эти невыносимые бдения, борясь со сном и усталостью, и не дай бог, если хоть одно веко задрожит, а голова сделает невольное движение вниз… Но только не он. Наоборот, Хозяин зорко следил, чтобы все имели бодрый вид, принимали участие в разговоре, делили трапезу, и иной раз даже сам лично подливал вина или коньяку самому тихому и усталому из гостей. Задавал вопросы. Шутил, пугал – тоже, впрочем, шутя. Среди присутствующих находился и тот, кто мог себе позволить быть раскованным и дерзким, даже ироничным и более веселым, чем другие в присутствии Хозяина. Он появлялся на ночных попойках иной раз как будто по собственной прихоти, а не по приказу. Но и он – Лаврентий Павлович, в этот момент сменил ухмылку на недоумение. Губы его как будто прошептали по-грузински: Коба, ты это что?..

Да, Иосиф Виссарионович действительно спал, как спят старики, застыв на своих протертых креслах, не в силах добраться до кровати, или как солдаты, уставшие от бесконечных сражений – где придется и в том положении, в котором настигает их это внезапное состояние. Вот и он – сидит и смотрит искаженную усталым мозгом эту странную узкоэкранную черно-белую картину – лица и восхищенные улыбки подхалимов и истинных обожателей, бумаги, ручки, чернильные приборы, папки, опять люди, черные лимузины. И еще что-то, но уже детское, невероятное, глупое, имеющее логическое значение лишь во сне, но кажущееся нелепостью и сумасшедшим бредом в момент пробуждения. Спящая рука с трубкой, еще чуть дымящейся и издающей привычный аромат, покоится на белоснежной скатерти стола, лишь иногда вздрагивая от чего-то, увиденного во сне. Рядом недопитая рюмка – не опрокинул бы. Ни крошек, ни пятен на еле заметных звездах и монограммах И.В.С. – единственных, едва заметных рисунках на добротной белой ткани, покрывающей массивный стол. Легкий, еле слышный храп в седые и желтоватые усы. Первые ли это признаки наступающей необратимой старости или так – стечение обстоятельств, усталость от легкой простуды, чуть больше выпитого любимого вина и двух-трех лишних рюмок грузинского коньяка сверх привычной меры? Да мало ли какими могут быть причины потери энергии, о которых далеко не каждый смеет даже представить…

В двери показалась светловолосая, обаятельная, немного круглолицая и курносенькая, но во всем остальном весьма еще привлекательная для своих лет Валентина Васильевна, чтобы унести со стола лишнюю посуду. Ей было можно входить так вот запросто и почти без стука. Женщина была одета в черный, облегающий ее ладную, чуть плотноватую фигуру костюм, прикрытый спереди нарядным белым передником. Как всегда, ее ясные и умные, голубые, в огромных ресницах глаза в первую очередь устремились к Нему. И если бы не успокоительный жест Лаврентия Павловича, то серебристый металлический поднос от испуга выпал бы из рук женщины, наделал бы много шуму и разбудил бы вождя, а дальнейших событий не произошло бы. Обычно ясная и радостная, она вдруг застыла с непривычным выражением лица. Поняв суть произошедшего, сестра-хозяйка и экономка кунцевской дачи быстро овладела собой. Мимолетный страх в ее глазах сменился тревожным ожиданием. Об обязанностях, правда, было забыто. Лаврентий Павлович кивнул успокоительно ей и остальным присутствующим:

– Ничего, ничего. Устал человек. Работал много. Сидите, кушайте. Пусть поспыт. А вы… Ми вас позовем, Валентина Васильевна, идите же…

Берия посмотрел вслед нерешительно исчезающей в дверях экономки Валентины Истоминой, сконцентрировав свой хищный взгляд на той части туловища, что интересовала его больше всего. Признаки наступающей эрекции заставили его слегка поерзать на зачехленном стуле. Но все обошлось. Остальные же участники ночного заседания под впечатлением происходящего не обратили внимания ни на одно из достоинств покидавшей зал красивой женщины. До этого ли было? В открытой двери где-то сзади промелькнуло заспанное деревенское лицо кастелянши Матрены Петровны. Ее Валентина Васильевна категоричным движением почти что оттолкнула от двери. Наконец свидетели данных событий вновь остались наедине с похрапывающим Хозяином. Принялись молчать, боясь прикоснуться к остаткам яств и напитков, даже руки убрали со стола. Однако после пяти минут такой тишины снова заговорил Берия, полагая, что бразды правления в его руках.

– Товарищи, во-первых, я думаю, Иосиф Виссарионович, когда проснется, не должен заметить на наших лицах ни удивления, ни тени растерянности или нерешительности. А во-вторых, мы с вами люди культурные и не должны заметить этой минутной слабости человека, даже если это Сталин. Продолжайте, кушайте, випивайте на здоровье. Предлагаю тост за товарища Сталина. Ну, хорошо, нэ будем чокаться, звинэть зря, пюсть отдохнет, устал бэдный. Перетрудился. Проснется – присоединится к нам, и все будет как всегда.

Сидящие за столом гости согласились с этим мнением, зашевелились, нерешительно налили себе в рюмки, выпили и только после этого чуть оживились, украдкой все же поглядывая на колыхающиеся от храпа усы вождя.

– Лаврентий Палыч, дык с пляской-то может того… подождать чуток? – решился спросить осторожно Хрущев, мелькнув огоньком надежды в глазах.

– Да, дарагой, отдохни пока, сыл наберись, займись мисленно творческим процессом. А мы побеседуем с товарищами. На отвлеченные темы. О делах потом, – сказал Берия и еще раз бросил взгляд на спящего патрона. Затем выпил полрюмки коньяка, собрал пальцами со своей тарелки остатки какой-то травы, которую всегда привозил сам для себя лично, и отправил весь этот пучок себе в рот для пережевывания, облизав заодно кончики жирных фаланг.

– Вот ты, Маленков… Скажи, дарагой Георгий Максими… и… ильич… илианыч, пачиму ты мене зенщину напоминаешь? Опасно с тобой дрюжить, цесное слово. Давай мы тебя на Новый год Снегурочкой сдэлаем. А я буду Дэд Мороз. Иосиф Виссарионович все равно нас всэх пригласить обещал. И Светланка придет, кто ж ей подарки врючит, как нэ Дед Мороз. А потом Дед Мороз шапка снимет, борода снымет – а это раз – я, дядя Лаврик. Снэгурочка палто снымет, трюсы снымет – а это два – дядя Гоша. Вот смеху-то будет.

– А по-другому нельзя? – обиделся Маленков. – Ну что ты, Лаврентий, опять срамишь меня перед товарищами. Лицо как лицо… Ну, поправился, округлился, опух, возможно, – что тут женского-то? А трусы-то причем, не понимаю… Да и Светлана Иосифовна взрослая уже, молодая женщина, какие уж там праздники со Снегурочками.

– Харашё, харашё, нэ обижайся, нэ будем тебе штаны снимать, вдруг ты скрыл от советского правитэльства, что ты нэ Георгий, а какой-нибудь дэвушка Надя. Что же мы будем тогда делать, пытать тебя, что ли? Анастас, ты готов пытать своего товарища?

– Если партия прикажет… – отпарировал Микоян.

Вокруг стола ветерком прошел осторожный смешок. Под эту шутливую болтовню товарища Берии стали снова наливать и закусывать. Сталин продолжал почивать, сидя во главе стола. Скатерть вокруг него все так же белела. Другие же насорили крошек и закапали белую ткань вином. Но эта проблема затрагивала сферы интересов Матрены Петровны. Так или иначе, скатерти приходилось отстирывать добела, а иначе не напасешься.

– Товарищи, – выпив рюмку, крякнув и тряхнув аккуратной бородкой, вступил в разговор сдержанный, но чуть хмельной Булганин, – я вот что подумал насчет трусов. Казалось бы, как маршал, я должен иметь нижнее белье, ну, не знаю, шелковое, с красными лампасами, чистейшее, новейшее, сшитое по особому заданию партии лучшими портными – из евреев, например. Но ведь мы, маршалы, все же простые труженики партии, слуги ее и преданные помощники товарища Сталина. Да, мы обязаны иметь на себе погоны, кителя, ордена и медали, прочие знаки отличия. Это надо, этого требует положение, посты и так далее…

– А ты, Коля, посты саблудаешь? Ходишь втайне от партии в церковь? – поспешил встрять Берия.

– Не понял, Лаврентий. Ты о чем? Я ведь по поводу исподнего… Ведь ты же тоже маршал, хоть и в штатском, должен понимать… Гм… Ну вот, опять… Посты… Я просто к тому, что простые солдатские кальсоны под маршальским мундиром – это ли не наша любовь и тяга к народу, к простому труженику, солдату, крестьянину. Это как будто крест на груди для темного, одурманенного враждебным религиозным чувством, человека или амулет какой-нибудь для аборигена – вот зуб мамонта, например. А нам, высшим руководителям партии, это должно напоминать о том, что мы едины с нашим замечательным народом, и нам дороги эти славные традиции – кальсоны, портянки и прочие простые, милые и дорогие сердцу предметы одежды.

– Так выпьем же за кальсоны без лампасов и орденов! – воскликнул вполголоса с чего-то осмелевший Микоян, – Прекрасный тост, не правда ли, товарищи?

Все тихонько рассмеялись.

– Я не против выпить, – обиделся Булганин, – но ведь сказано же не к тому, чтобы придумать повод… Да что же это такое, неужели никто серьезно не хочет понять, что я пытаюсь сказать… Эх, ладно.

Махнув рукой, Николай Александрович потянулся к графину и налил себе в рюмку какой-то пахучей наливки красного цвета. Хозяин таких напитков не признавал, но для гостей выставлялось на стол кое-что еще помимо грузинских коньяков «Енисели», «ОС», «КС» или вин «Телиани» и «Цинандали».

– Я вот думаю, – оторвался от рюмки и своих творческих размышлений Никита Сергеевич, – если взять, к примеру, китайца. Вот он впряг своих детишек, жинку свою, тещу заместо волов и рис, понимаешь ли, пашет. Пашет и пашет. Остановится, пот со лба стряхнет, опять семью погоняет. Прямо кнутом. Кушать-то хочется. Это я на одной картинке видел. И тут вдруг летит с неба атомная бомба, сброшенная американской военщиной. Ведь это же совершенно недопустимо! К тому же еще лучевая болезнь – это ж такая зараза. Я вот когда в шахте простым пареньком работал – еще до первой мировой – бывало так углем измажусь весь, что девки со мной плясать отказывались, боялись, как этого – прокаженного заразой или черта даже. А еще был такой случай, что с одной дивчиной аккурат в темное время встретился, как раз после смены это было. Ну, там всякие шуры-муры-лямуры, пятое, десятое. Я после свиданья на крыльях домой. Думаю, вот она, любовь-то, какая! Желаю встретиться снова. А она потом, представьте, товарищи, перестала со мной разговаривать. Тятька ее, оказывается, с самого утра высек вожжами – она ж об меня вся перемазавшись была. Утром-то это, понятно, только и прояснилось. Ну и меня – хлопца – тятька тоже чуть не прибил до смерти. Ейные родители нажаловались. В общем, такая вот жизнь несладкая была при царском режиме, хоть караул кричи. А сейчас – чего говорить. Замечательно наш советский народ живет, хоть и войну прошел, и разруху пережил.

– Так ты, Никита, правэрил потом, не родила ли дывчина твоя африканца? Тебя бы в тридцать седьмом точно как афрыканского шпиона расстрыляли бы, честное слово, если бы ты такое какому-нибудь сасэду рассказал.

Все опять посмеялись над шуткой Берии, даже сам Хрущев, нисколько не обидевшись. Время, впрочем, было позднее, а хозяин оставался все в той же позе, лишь голова его слегка свесилась над правым плечом. Храп, однако, стал почти незаметным. Никита Сергеевич захотел было, чуть приврав, рассказать еще про один случай из своей небогатой на любовные приключения жизни, но, уже приоткрыв рот, успел раньше всех заметить нечто совершенно неожиданное и невероятное, так что рот его некоторое время так и оставался открытым.

– Чивой-то? Батюшки, как это… Да разве ж…

– Ты чего это, Мыкита? – удивился Лаврентий Павлович. – Отравили тыбя враги, что ли, какие-нибудь врачи-вредытели, например?

– У них того… эти… сопельки выглядывают-с… Господи, что ж это будет?

– Что? Что ты сказал? – сказал Берия, в одно мгновение став вдруг серьезным и опасным, каким иногда видели его товарищи в некоторых ситуациях. Он даже встал и, сняв с носа свои знаменитые очки-пенсне, протер их салфеткой, осмотрел и направил в сторону люстры.

– У Сталина соплы? У товарища Сталина нэ может быть соплэй. Запомните всэ! Нэт!

Однако не заметить зеленоватую слизь, появившуюся в просвете правой ноздри вождя и отца всех народов, было уже невозможно.

– Да это я, Лаврентий Палыч – того… Водочки перехватил, видать, маленько сверх положенного… Простите, товарищи, бывает… Спьяну-то чего уж только не привидится. Головка-то как раз – того, побаливает. Я вот помню по молодости даже эти… как их… миражи видел, оазисы, так сказать. Иду, бывало, выпивший по пустырю или по степу гуляю и вдруг вижу свет какой-то на горизонте, вроде как Кремль с красной звездой. А от звезды золотые лучи, прямо как солнечные, так и разлетаются на все четыре… то есть пять сторон. А ведь в то время звезд на кремлевских башнях еще не было – тогда-то при царском режиме, так что…

– Ты пока помолчи, пророк нэсчастный. Это может быт, товарищи, серьезно. Это можит быт мазгавое вищество – вот что это можит быт. Слишком много думал человек, а мы ему плохо помогали. Вот он и устал, и голова изнутры распухает, наружю просытся. Ситуация чрезвычайная. Тут нужно дэйствовать а… апыративно. Предлагаю создать чрезвычайную комиссию для выяснения и разрышения сложившейся ситуации. Кто хочет выступить по этому поводу?

– Разрешите мне, товарищ Берия, сделать предложение? – приподнялся со своего места Микоян. На секунду, правда, сконфузился, испугавшись, что Лаврентий Павлович обратит его слово «предложение» в шутку и спросит, не собирается ли он – Анастас – сделать предложение «дэвушке Наде» – женоподобному Маленкову? Но нынешний заместитель главы правительства шутить не собирался. Поэтому после незаметного вздоха Микоян начал-таки свое выступление:

– Товарищи! – торжественно воскликнул он и тотчас, не меняя положения головы, стал искать своими черными глазами графин с водой, чтобы во время традиционного в таких случаях физиологического акта приема жидкости внутрь организма воспользоваться законной паузой и быстренько обдумать предстоящую речь. Графина с водой, однако, рядом не оказалось, но других сосудов, еще не опустошенных гостями, присутствовало немало в поле зрения Анастаса Ивановича. Пришлось компенсировать воду неким другим напитком, после приема которого в размере целого стакана все же понадобилось влить в обожженное горло опять же той самой простой воды. А ее, как только что было замечено, рядом не было. Спас ситуацию соленый огурец, вполне заменяющий иным отсутствие простой воды и оказавшийся прямо под рукой у выступающего.

– Товарищи! – продолжил он хрипловатым, но постепенно восстанавливающимся голосом. – Еще не так давно наша партия во главе с величайшим и наимудрейшим ее руководителем, неповторимым гением всех эпох истории человечества, отцом всех народов на всех континентах нашей планеты одержала неслыханную победу над разбушевавшейся по всему миру стихией – коричневой чумой двадцатого века, пытавшейся сорвать алые знамена, воздвигнутые на величайших коммунистических стройках нашей страны – дворцах, заводах, жилых домах трудящихся и так далее. Отголоски этих событий, этой величайшей борьбы, наблюдаются и в наше миролюбивое время. Увы, жалкие останки тех, кто уповал на приход черно-коричневой власти, хоть и находятся в агонии, однако то здесь, то там пробуждаются и, прикрываясь чужими именами, гуманными профессиями или просто скрываясь где-то в подполье, вставляют свои корявые и костлявые пальцы в золотые спицы колеса истории, пытаясь остановить исторический, предсказанный Марксом и Энгельсом, процесс и повернуть его в иную сторону – в темные дремучие времена кровавого царского режима, эксплуатации, нищеты миллионов и сказочного богатства кучки так называемых хозяев-эксплуататоров, незаконно присвоивших себе народное добро и сплотившихся вокруг жестокого и коварного носителя короны, жадного до роскоши и разврата самодержавца.

Микоян перевел дух, вытер измятым клетчатым платком вспотевший лоб и в этот момент из-под руки украдкой взглянул на вождя – тот спал. Капля в правой ноздре все также виднелась, и больше напоминала соплю, чем мозговое вещество, которое, впрочем, Анастасу Ивановичу не так уж часто доводилось видеть в своей жизни. Скорее всего, этим мог бы похвастаться Лаврентий Павлович и, возможно, Никита Сергеевич. Последний, правда, если и знал что-то о мозговом веществе, то, в основном, по свежезаколотым свиньям, которых на его родине доводили до съедобного состояния при большом скоплении любопытных соседей, в том числе детей.