Владимир Ильич весь этот трудовой день оставался задумчивым и рассеянным, выполняя свои обязанности вяло и как-то автоматически. К счастью, профессия его была грузчик, а не хирург или работник атомной электростанции. После работы, предварительно купив в киоске свежую газету, он зашел в хозяйственный магазин, чтобы приобрести небольших размеров топорик. Все топоры были на одно лицо, но Владимир Ильич долго выбирал самый лучший и, наконец, нашел по каким-то, только ему понятным, признакам, то, что нужно. Покупку свою он аккуратно завернул в газету, скрыв таким образом содержимое. К тому моменту, когда он, наконец, прибыл домой, Наденька уже успела вернуться домой и дымила на кухне. Владимир Ильич быстренько спрятал сверток в прихожей, сунув его за тумбочку с обувью. Съев с удовольствием две котлетки с гречневой кашей и выпив чашку крепкого чаю, он покинул кухню и устроился на стареньком потертом кресле, чтобы обдумать план спасения Писателева мира. Через несколько минут Владимир Ильич понял, что просто шмякнуть по голове Надежду Дмитриевну (или фактически Константиновну, каковой она оказалась), и сдаться властям – это слишком примитивно. Должна быть тонкая игра. Необходимо учитывать массу обстоятельств, чтобы запутать следствие. Иначе расследование без этого не было бы насыщенным и интересным, лишенное лабиринтов, зигзагов и загадок. Само преступление необходимо было загримировать под несчастный случай или при помощи сфабрикованного алиби сбить с толку следователя и направить по ложному руслу. Может быть он с топориком слишком поторопился? Не придумать ли что-либо иное – более изящное и утонченное? Приступ болезни, отравление грибами, которых правда еще не было в лесу, или якобы самоубийство? Завести в лес и сослаться на неуловимого маньяка? Однако Владимир Ильич, если и начитался кой-каких старых книг, то вряд ли это были детективы, и поэтому, как ни вспоминал он тексты неких прочитанных скрижалей, он так и не смог остановиться на каком-либо варианте убийства. А свой личный опыт преступления законности у него был слишком мелок, примитивен или груб, тем более лишен какой-либо ориентации на некую идею или философию.

Наденька то осторожно появлялась в комнате, стараясь походить на тень, то вдруг исчезала снова, материализуясь на кухне. Чувствуя за собой вину, хотя на само деле – будучи без вины виноватой, она старалась вести себя тихо, как мышь, двигалась бесшумно и не пыталась заводить каких-либо разговоров, хотя могла бы, например, поделиться с супругом своей поездкой за город к матери. Она и в постель юркнула только после того, как муж показался ей спящим. Но Владимир Ильич и не собирался засыпать, просто лежал с закрытыми глазами и продолжал обдумывать предстоящее преступление черты закона, являющееся одновременно и злом, и благом для всех обитателей этого странного мира, созданного Писателем по образу и подобию божьего мира – о чем Володя постоянно напоминал сам себе.

Наконец его осенило: побелка потолка! Вон оно пятно – зияет в полутемной зашторенной комнате совсем, как черная дыра. Ведь давно уже приготовлены краска, кисти. В прихожей в углу стремянка стоит. А у Наденьки сегодня как раз отгул, и она остается дома. Как же все замечательно можно организовать: достаточно аккуратно шмякнуть обушком топорика спящую Надежду Константиновну, например, таким же манером, как это в черно-белом Володином сне сделал знаменитый супруг той другой Надежды – дочери другого Константина. А дальше – просто: труп, переодетый в старую поношенную (рабочую) одежду, пятна свежей краски на потолке, на стремянке, на руках и одежде потерпевшей, подходящая поза – якобы после падения и удара, допустим, о твердый угол стола. Все это нужно сделать под утро, пока Наденька еще не проснулась. И сразу – бегом на овощебазу. И топорик можно по дороге ликвидировать – бросить в пруд или придумать какое-нибудь иное место. С работы можно в присутствие коллег-грузчиков пытаться безуспешно звонить домой – любимой супруге, изобразить волнение, почему, мол, не отвечает и так далее. Так, что еще? Возвращение со службы. Шоковая реакция, крик помощи на весь подъезд хрущевского дома. Ну а дальше – соответствующее поведение с прибывшими представителями правоохранительных органов. Вроде бы не должно быть проблем. А уж как там со следствием будет – посмотрим.

Неожиданно появилось непреодолимое желание, не дожидаясь завтрашней встречи с Виктором Тимофеевичем, осуществить самим придуманный план сейчас же, сию минут, пока горяч еще лоб от нахлынувших идей. Володя тотчас спустил одну ногу с кровати, нащупал тапочку, затем осторожно передвинул и опустил вниз другую ногу. Наконец крайне осторожно он приподнялся сам и оказался в вертикальном положении. Кровать, конечно, издала предательский скрип, и Наденька слегка встрепенулась. Как будто не просыпаясь, произнесла:

– Володенька, ты…

– Вы напрасно прерываете свой отдых. Извольте не обращать внимания на мою персону. Оставьте свое неуместное любопытство хотя бы до завтрашнего утра. Тем более, как мне кажется, при отправлении естественных надобностей для граждан в нашей демократической стране еще не ввели неких особых правил, как то: заявление на получение разрешения посещать гальен в ночное время суток или обязанность отчитываться перед членами семьи за каждое обусловленное физиологической потребностью действо. Некоторое расстройство со стороны нижней части моего желудочно-кишечного тракта требует этого незапланированного прерывания сна и посещения кабины нашего, увы, несовершенного совмещенного санитарно-гигиенического узла. Надо ли продолжать?

В ответ Наденька вздохнула, повернулась на другой бок и затихла. Володя отправился в прихожую, отыскал топор, аккуратно извлек его из газетного свертка и закрылся в туалете. Ему вдруг показалось, что скрипнула кровать и жена снова проснулась, может быть даже собралась тоже в туалет. Встав на унитаз, Володя дотянулся до бачка и на всякий случай пока спрятал там свое орудие убийства. Но вроде было тихо. Все же Владимир Ильич решил пока задержаться в санузле, дабы супруга тотчас снова не проснулась. Он даже действительно честно помочился, а затем сел на унитаз и стал ждать, еще и еще раз обдумывая все детали предстоящего убийства супруги. Через некоторое время он, наконец, решился подняться и, достав топор из временного тайника, осторожно вышел в прихожую. На цыпочках он вошел в спальню, пряча орудие будущего убийства за спиной. Надя спала все на том же боку, повернувшись к стенке. Владимир Ильич, обезумевший, уже стоял над нею и аккуратно поднимал топорик на ту самую оптимальную высоту, которая позволяет произвести грамотный удар, с учетом многих параметров – физических и прочих. Ведь нельзя же было размозжить голову так, чтобы кровь и мозговое вещество разлетелось бы по всем сторонам, запачкало б постель и прочие предметы. С другой стороны излишняя аккуратность может обернуться простым ушибом. А кому это надо? Кроме того можно ведь и промахнуться. Прежде чем опустить обух на спящую голову супруги, Владимир Ильич взглянул наверх, правильно ли оно – положение топора. Нет, оно было достаточно правильным. Но тут в поле зрения Володи вдруг попал потолок, на котором он почему-то не обнаружил того самого пресловутого пятна, требующего покраски. То есть как? Куда оно пропало? Ведь это все меняет! От такой неожиданности он вздрогнул и чуть не вскрикнул, а топор вывалился из рук и вместо головы Наденьки, шмякнулся об его собственную голову. К счастью, падение железного предмета было обусловлено естественным притяжением Земли, и в данном случае не было иной дополнительной внешней силы, повлиявшей бы на инерцию и силу удара этого сравнительно нетяжелого орудия труда и убийства, что соответственно не вызвало серьезных драматических последствий. Кроме того с черепом соприкоснулась тупая часть предмета, а не острие. Однако ж удара было достаточно, чтобы Володя рухнул вместе с топором на пол рядом с кроватью. При этом он даже потерял на некоторое время сознание. Лишь мельком в последний момент он успел увидеть появившуюся на потолке фреску – лицо хитро улыбающегося Ильича-вождя, в черной кепке и с ярко-красной гвоздичкой над козырьком. Затем был какой-то шум, стук и что-то еще непонятное. Володя очнулся. Вместо кровати рядом оказался все тот же унитаз, с которого уснувший он очевидно свалился, получив удар свалившимся с бачка топориком. Надя колотила в дверь руками и ногами. Она готова была звать на помощь соседей.

– Володенька, что с тобой? Открой, я прошу тебя! Господи, да что же это? Что случилось?

Володя, очнувшись, быстро сообразил, что из туалета, уснувши на унитазе, он так и не выходил. Кажется было уже утро и об убийстве на сегодня и речи не могло быть. Он поспешно спрятал топор куда-то в белье, приготовленное для стирки, наконец, поднялся, чтобы открыть дверь туалета. Левой рукой он нащупывал огромную шишку на макушке своей головы.

– Да, пути писателевы неисповедимы. Что же это значит? Может быть все-таки подушечкой? – успел прошептать себе под нос несостоявшийся убийца и, распахнув дверь, предстал перед заплаканной и сильно встревоженной супругой не в самом лучшем своем виде. Увидев его почти невредимым, Наденька, еще больше расплакалась (от счастья что ли?) и принялась обнимать, гладить и целовать своего возлюбленного супруга. Володя несколько растерялся, ибо почувствовал себя ушибленным ребенком, которого успокаивает мама, и это именно единственное то, что может помочь и, главное, стало действительно легче, боль утихомирилась почти сразу. И не нужны тут никакие другие лекарства. На вопросы Наденьки Володя не сумел толком ничего ответить. Произошедшее мешало соображать.

– Весьма и весьма тесны санузлы в наших домах, построенных по определенному малобюджетному принципу. Риск всевозможных неприятных травм, ушибов и прочих неудобств зависит от степени усталости субъекта и тесноты помещения, в котором он находится а также количества предметов, окружающих его в тесном пространстве. Влияет также степень освещенности и прочие физические и психологические факторы, о которых позже, ибо тот звук, что раздается в спальне, говорит нам о наступлении утра.

Надя, услышав звонок будильника и успокоившись, побежала в спальню. Володя быстро схватил топор и пряча его все время, вышел на балкон делать зарядку, которую до этого никогда не делал. Собственно, на что она ему, если на работе нагрузки предостаточно. Там он незаметно сбросил топорик вниз в кусты цветущей сирени и затем окончательно пришел в себя, стал собираться на работу. Да, у Наденьки был отгул. Она действительно могла бы, например, заняться покраской потолка. Но Владимир Ильич, взглянув презрительно на вновь появившееся пятно, ничего такого не предложил ей, да и сам вряд ли захотел бы этим заниматься после работы и в выходные.

Кое-как отработав на овощебазе, Владимир Ильич спешно отправился на встречу с Виктором Тимофеевичем. Уже издалека было видно, как тот нетерпеливо вглядывался в перспективу, ходил около скамейки, ломая руки, то есть явно был взволнован. Он даже бросился сам навстречу Владимиру Ильичу. Лицо следователя было смертельно-бледным. Капли пота еле удерживались на морщинках его лица.

– Владимир Ильич, батюшка мой! Надеюсь вы пока еще… не того… А то, видите ли, обстоятельства несколько… Я ведь хотел к вам домой бежать вчера на ночь глядя… Ничего, надеюсь, не предпринимали?

– Я, Виктор Тимофеевич, признаюсь, уже было обзавелся предметом, с помощью которого собирался совершить акт спасения мира Писателя нашего и обдумывал прочие иные варианты свершения действа, но пока воздержался от каких-либо… То есть не совсем… Попытка была… Но, однако, ж…

– Фу! Ну, слава Богу!

– Простите, вы хотели сказать… Писателю?

– Э-э-э… да, конечно, конечно. Я должен тут кой в чем разобраться прежде чем… То есть, я видите-ли в смятении и затруднении. Произошло нечто… Вот вы говорите: чудо, падение в котлован, бидон с пивом в своей девственной целостности. Да вот даже бородавочка ваша, ее исчезновение – это все можно как-то объяснить случайностью, совпадением. Но что вы, милостивый государь, скажете на это? – Виктор Тимофеевич достал из внутреннего кармана помятый свой паспорт и целую кипу прочих старых документов и показал Владимиру Ильичу. – Вот смотрите. Куда пропал Виктор Тимофеевич. Куда? Везде без моего ведома, видимо по воле Писателя, появился Константин Тимофеевич! Как это объяснить? Даже свидетельство о рождении – вот оно. Опять – Константин. С утра сегодня, представьте, соседи, а на работе сослуживцы спокойно и буднично обращаются ко мне не иначе как Константин Тимофеевич, Костя, Костик. Я попытался сопротивляться, так они меня домой стали отсылать, мол перетрудился, товарищ ты наш, вот ведь даже заговариваться стал. И вообще, не пора ли мол, дедушка-Костя, и честь знать. Имея ввиду пенсионный мой возраст. Вот ведь как оно обернулось. Так что я в смятении. Тут уж, понятно, Писатель сам что-то натворил. Идея какая-то возникла в голове, причем его собственная, а не наша с вами. Ничего себе – подкорректировал текст…

– Да, весьма неожиданный поворот, но я, уважаемый Виктор… э-э-э… Константин Тимофеевич, ничего не имею против этой метаморфозы в ваших документах и постараюсь впредь называть вас новым именем – Константином Тимофеевичем. Не вижу в этом особой проблемы. Думаю, на наши с вами планы по спасению мира это не должно отразиться. Так что я готов сегодня же осуществить задуманный нами…

– Стойте! Что вы говорите? Подумайте, прошу вас. Неужели вы не понимаете сути всего этого? Всего, что произошло. Что… что… Виктория Тимофеевна, Вика, сирень… Это она, она! Я, я ее Костик. А она – моя Витенька. Боже, я ее нашел и никому не отдам, никому не позволю… Владимир Ильич, родной вы мой, ведь Наденька, получается, – моя дочурка, потерянная вместе с любовью к Витеньке, Виктории. Ниточка тогда оборвалась. Она так решила, хоть и мучилась, я знаю. А я-то – молодо-зелено – не сумел отстоять любви нашей. И так вот я всю свою жизнь провел в одиночестве. Одними воспоминаниями и жил. И любви-то новой Писатель не дал. Вот ежик мой, правда… Но это так, это нечто иное.

– Минуточку! То есть, как? Понял ли я вас, милостивый государь, правильно, что мы с вами являемся как бы родственниками? Иными словами я ваш зять, а вы, извиняюсь, мой так называемый тесть?

– Именно, именно. И вы еще сомневаетесь?

– Н-да! То есть, теперь, кажется, нет, не сомневаюсь. Видать, действительно пути писателевы неисповедимы. Однако тот факт все еще остается фактом, что моя супруга и, соответственно, ваша дочь, отныне является ни кем иной, как Надеждой Константиновной – женой Владимира Ильича Левина. Но ведь это, простите… Нонсенс. Нет, нет, это просто катастрофа. Я не могу этого допустить. Вы же должны понимать… Ну хорошо, это-то ладно. Но ведь главное, нам необходимо ради спасения мира совершить…

– Плевать, милейший мой, на весь этот из пальца высосанный мир, на вашу пустую, как мыльный пузырь, катастрофу и на бездарного Писателя вашего в том числе. Имею право на атеистические убеждения. А если вы все еще лелеете в себе нехорошие мысли по поводу так называемого спасения мира посредством преступления закона, то я, защищая своего ребенка, готов на все. Вот возьму и сам шмякну вас по голове чем-нибудь тяжелым и не удивляйтесь.

– Но ведь, милостивый государь, не давеча, как вчера… Это же вы сами изволили все, так сказать, устроить – завели беседу со мной, ввели в курс дела, предложили мне весь этот план спасения мира сего и приобщили к вере в Писателя нашего… Я, простите, вас, Константин Викторо… то есть Константин Тимофеевич, право, не совсем понимаю.

– Именно, именно – Константин Тимофеевич. Правильно сказали. Костя, от слова кости – прошу любить и жаловать. Ну конечно, я уже припоминаю, отчетливо помню, как Витенька тогда называла меня ласково и нежно – Косточкой, а то иной раз Ребрышком: «Ребрышко мое сладкое». А я ее – Машинкой, имея ввиду автомобиль «Победа». Виктория – Победа. Ах… Так вот. Будьте любезны и постарайтесь учесть, милостивый государь, что это тот самый некто Виктор Тимофеевич, а не я – ваш покорный слуга Костя, ахинеи наплел целый воз. К нему и все претензии. Ищите его. Спросите в справочном бюро. Я-то здесь причем? Мы люди спокойные, честные, законопослушные. Нам, нашему семейству – мне, Наденьке и Вике, не до этих всяких философий подозрительных. Вот так-то вот, уважаемый зятек. Лучше, чем читать старые ваши потрепанные книги и слушать басни посторонних подозрительных людей, сообразили бы нам с Витенькой, то есть с Викторией Тимофеевной, внука, а лучше двух внучат – малыша и малышку. А то годы-то подступают. Сколько ж ей – супруге вашей и моей доченьке? Уже, больше тридцати лет прошло с тех пор. С дочкой лишен был возможности возиться, в игры играть, на спине катать – лошадку изображать, так хотелось бы хоть с внуками побаловаться на старости лет. Я уж и на пенсию тогда уйду. Нечего тут в нашем захолустье расследовать, чушь одна.

– Но простите… Я решительно растерян и не могу определиться. Тем более… Ибо… Да и вообще, лишившись руководящей и наставнической роли Виктора… небезызвестного вам Виктора Тимофеевича, я, уважаемый Константин Тимофеевич, попадаю на распутье и, признаться, удручен происходящим.

– Да плюньте вы, Володя, на всех этих и на все это… Радость-то какая, посмотрите. Боже, как славно, что сирень еще не отцвела. Ой, ой! Вы не представляете, как я волновался, не спал всю ночь. То-то я и подумал, чудо должно произойти. Слушайте, освободите-ка и вы себя от этих необязательных идей и потребности мыслить о чем-то совершенно бесполезном. Думайте о Наденьке больше. Останется в вас одна любовь, и все будет – во!

– Но, однако ж, сюжетная линия… Хотя я не противлюсь такому повороту событий. Это своего рода даже облегчает мою участь и решает многие проблемы. То есть, надо ли вообще какую-то задачу решать? Тем более Наденька… Она ведь… И я тоже… Мы ведь вместе… Но однако ж, как отнесется ко всему этому Писатель?

– Писатель? Да пошел… Да пусть он, ваш Писатель, заткнется. Пошлите его… Безграмотность одна да и только. Пусть точку ставит. Все. Конец, финита, баста. Посмотрите, как все складывается – ему что этого мало? Тоже мне Достоевский нашелся. Худо-бедно, но в печку, авось, не бросит. Ведь жалко же. Хоть и не каторжный, но труд. Ой, вспомнил! Сегодня же ежа отпускаю на свободу. Отнесу в лес. Жаль, мне его будет не хватать, но ведь вы понимаете… Теперь надо все перестраивать, всю свою жизнь. А то сплошное ожидание и воспоминания о прошлом. Хотя нет, ежик подождет до завтра. Пойдемте. Непременно сразу, сейчас. Отведите меня к моей доченьке. А потом мы все вместе отправимся к вечно любимой моей Витеньке. Надеюсь, я еще ничего, сойду? Как вы считаете? Ой, Володя! Надо же сирени обязательно наломать. Как же без этого. Подарю им по букету, женщинам моим. Посмотрите, Вова, чтобы никто не увидел. Стыдно как-то, но что поделаешь. Иногда жизнь подталкивает к совершению мелких антиобщественных поступков.

Хельсинки 16.9.2008