остальное прожитое вдруг сделали эту пьесу и спектакль для меня не умозрительным набором слов, а чем-то значительным, тревожащим и сообщающим мне про меня. Про то, что я знаю, но сказать не могу.
– Послушай, друг мой, – как-то сказал мне Сергей после того, как я ему притащил свой очередной вымученный ночью стих, – ну, пожалуйста, перестань мне носить стихи каждый день. Потерпи… Если написал, дай стихотворению полежать, не неси мне его сразу. Может, через пару дней прочтёшь сам и передумаешь мне его показывать…
После холодного, глубокого вдоха мне стало ясно, что теперь у меня есть то, что мне действительно нужно, есть то, без чего мне не прожить, и то, чего у меня не невозможно отнять… У меня есть свой театр. Мой собственный. Театр, равный одному человеку.
О том, чем буду заниматься в Калининграде до того, как стану адвокатом, чем наполню жизнь и на какие средства, думать себе не позволял. Запрещал даже строить предположения. Рассчитывал приехать и разобраться на месте. Мне было так хорошо, что я боялся пустыми мыслями и сомнениями испортить себе настроение и настрой.
где мой театр был и от которого я отказался, мне, как человеку, решившему круто поменять жизнь, делать нечего. Я не хотел и не мог оставаться там, где мне всё и все напоминали бы о моём чудесном прошлом, о том, кем я был и кем должен был оставаться, но не смог.
Я некоторое время думал, сомневался, но в итоге решился добиться встречи с Камой Гинкасом и предложить ему взять меня в ученики. Я увидел в этом для себя спасение и выход.
Попытки разобраться и понять, чего я хочу, ничем не увенчались. Я не хотел ничего. Ни денег, ни путешествия, ни водки. О наркотиках или религиозных вариантах мыслей не было. Не хватало знаний. Не было опыта, чтобы пустить мысль в этих направлениях.