— Есть! Борис Иннокентьевич, вы – человек! Я уже сижу в каюте на осадном положении! Спасибо. Всё будет олл райт! – у Антона отлегло: он уже начал потихоньку раздавать ребятам вино. Просят! И днём и, «особливо», ночью…

Ну, а теперь представьте себе: пять тысяч бутылок «Фетяска», помноженные на сорок пять молодаек-хохлушек, поселившихся на законных основаниях – отсутствие койко-мест – в каютах морагентщиков, и всё это ещё раз помножить на блистающую огнями, в запахе магнолий, опьяняющую Одессу-маму! Фантастика!

Тщетно! Трое суток на ходовых испытаниях тщетно пытались достучаться сдатчики хотя бы в одну из кают приёмщиков. Из-за дверей слышалось разное, типа: «Ой, мамочка!» или чего похуже, типа: «Пошёл на хер!»

Строитель бросился к капитану: пора подписать акты приёмки заказа!

Борис Иннокентьевич вышел из спальни, налил по сто граммов коньяка себе и строителю, сел в своё кресло, закурил «Регби» и спокойно припечатал:

– Уважаемый Нестор Григорьевич! Я принимаю уже четвёртое судно на вашем заводе имени Ивана Носенко, сын которого Юрий, находясь в составе делегации в Швейцарии в качестве «кирпича», соглядатая КГБ, попался на «медовой ловушке» и сбежал к ворогу-супостату. Ну, это я так – к слову о «медовой ловушке». Так неужели вы надеетесь «втюхать» мне туфту с помощью этой самой «медовой ловушки», нагнав на судно толпу смазливых бабёнок? Я подпишу акты после того, как вы предъявите главный двигатель, а он у вас не развивает обороты, и морозильные установки, которые вместо минус 40 градусов в камерах дают только минус 11. Мы куда денем улов? Будем сушить на шкертиках для одесского «Привоза»? Или сразу сбрасывать назад, в море?.. Работайте! А экипаж ждёт моей команды. И… по силе-возможности участвует в покраске судна: поднимает рабочий градус вашей бригаде, по совместительству – малярш, хе-хе-с! – Боря-ноздря славился на всю контору «Морагентство» своими одесскими хохмами.

– Так это виновен поставщик морозильных агрегатов – Гори, Грузия, – заволновался Нестор Григорьевич: он понял, что тут у него – не прохонже.

– Грузия, Гори – родина товарища Сталина – это ваше бизи (дело). А на складах у вас, наверное, найдутся работающие агрегаты для правительственного заказа. Или вы не понимаете, что с вами будет, если на Цейлоне эти морозильные агрегаты откажут! Моё слово такое: возвращаемся на завод, в Николаев, и меняйте морозильную установку. Точка! – добил строителя капитан.

– Боренька, ну ты скоро? – раздался певучий голосок из капитанской спальни.

Экипаж ликовал. Впервые в жизни такая «шара» – бесплатно и с доставкой на дом! Только один человек, хмурился и что-то много писал: это был «кирпич» – помполит Шешуков. (так называли моряки втайне ненавидимых помполитов. А ещё «кирпичом» называли соглядатаев от КГБ в каждой группе интуристов или всевозможных делегаций. Это прозвище родилось от запрещающего знака ПДД).

Нет, сам «кирпич» тоже активно участвовал во всех, назовём их – мероприятиях, тоже пустил к себе «на постой» маляршу, тоже сидел с ней ежевечерне в ресторане (до подписания актов приёмки судна камбуз на судне не работал, питались все в ресторане) вместе со всеми. У них это считается – «быть на спецзадании», но – как бы чего не вышло – он на всякий случай, ежедневно всё фиксировал, чтобы было что выложить на стол там, где надо и кому надо! Партбилет – он один раз даётся, но и отнимается тоже один раз, а последствия – живой покойник, прокажённый, «один на льдине»… никто даже не поздоровается, руки не подаст! Полная жопа!

Поэтому, как только вернулись в Николаев, на завод, Шешуков отправил в Калининград два «политдонесения» (так у них называются доносы) в партком и куратору… С «курами» эта кликуха не имеет ничего общего.

И тут началось совсем непредсказуемое: на судно и в гостиницу к капитану Иванову начали шастать… мужья малярш с претензиями, что их жёны являются домой заполночь (а то и вообще не приходят ночевать!) и в нетрезвом состоянии! Они ссылаются на «правительственный заказ» и авральную работу с нитрокрасками, которые дают эффект эйфории, сходный с опьянением.

История человечества скрупулёзно зафиксировала факты: наутро, после второй, а – третьей ночи – уже точно, абсолютно каждая женщина делает мужчине «предъяву», типа: «убей и принеси» (пещерный век!), «купи, подари» (во все века!), «перепиши на меня» (текущее время). Касательно моряков это выглядело, в основном: «Суслик, дорогой, привези мне и моему цыганёнку (вариант: сестре, маме, подруге, тёте Фене, Бене и Бениной матери…)» и следовал список на трёх листах, мелким почерком. Самые борзые умудряются на третий день объявить себя… беременными. И все они, как бандиты, на голубом глазу, «включают счётчик»! Намекая на… партком и визу.

Уже в гостинице, куда комсостав вернулся после ходовых, капитан Иванов вызвал к себе в номер по телефону Антона.

– Антон, ты встречал здесь, в гостинице, конкурирующую фирму? Приёмщиков с Калининградской Базы реффлота?

– Да, я встретил своего друга – механика Бениамина Арутчева. Он рассказал, что они с его капитаном, Героем Соцтруда Иваном Ивановичем Алексеевым уже шестой месяц – представляете! – никак не могут принять БМРТ «Лермонтов». Главный двигатель у них, как и у нас – «Русский дизель», ленинградской постройки, и он не развивает обороты. И у них тоже – правительственный заказ: разведка новых промысловых районов в Индийском океане, вокруг Мадагаскара, – не понял Антон, куда клонит хитрый одессит.

– Выходит, для завода эти «фигли-мигли»: «правительственный заказ» – до лампочки. У них на стапелях, в первую голову – военные корабли. Да и я – не Герой Соцтруда! А ты знаешь, чья дочь Красовская?

– Не знаю, кто такая Красовская.

– Ну, понятно. Моряки в постеле фамилию не спрашивают. Так это – твоя подружка Мила, судовой фельдшер сдаточной команды, студентка мединститута. Она у нас на судне – на практике. А папа у неё – хозяин города Николаева, предисполкома. А откуда я всё это знаю? Так она приходила уже не раз ко мне. Она жалуется на тебя: не хочешь жениться! А вчера принесла завёрнутую в газетку и выложила мне на стол целую «буханку» пачек с деньгами. Сказала, что эти деньги дала ей мама вам на свадьбу!

– Так я же ей сказал, этой дуре, что я – женат! – удивился Антон.

– Она уже приходила ко мне уточнять, правда ли это, что ты женат. Дескать, все в команде клянутся ей, говорят, что ты – холост (а что они ещё могли сказать? Не закладывать же друга!). Ну, я и пошутил, что ты просто стесняешься своей бедности. А повенчать вас я, как капитан судна, имею право: обведу вас трижды вокруг компаса, как вокруг аналоя, и распишу вас записью в судовом журнале! – хихикал Борис Иннокентьевич. – Я же не думал, что она серьёзно воспримет мою шутку! Но она, видимо, крепко на тебя «запала». Сидела тут у меня, лила слёзы: «Вот вы уйдёте в рейс, и я уже никогда не встречусь с ним… А когда вы снова приедете к нам, в Николаев?»

И вдруг перешёл на серьёзный тон: – Есть у меня одна задумка: заводчане хотели поймать нас на «медовой ловушке». А мы поймаем их самих на этой самой ловушке – Миле. А в качестве ловца сработаешь ты, Антон. Ты с этой девахой пока не ссорься. И «случайно», как бы строго по секрету, конфиденциально! «проговорись», якобы, куратор «Судоимпорта» прилетел из Москвы, чтобы предупредить капитана о чрезвычайном событии: сам Никита Сергеевич вот-вот приедет в Николаев обозреть стапели с военными заказами, которые он приказал «похерить». Он, конечно, увидит и эти, застрявшие два БМРТ. И поэтому капитан должен подготовить экипаж к такой встрече, если у Хрущёва возникнут вопросы, в чём проблемы? Возможно, после этого в Николаеве может произойти смена руководства… Ты меня понял? – вполне серьёзно гнул Борис Иннокентьевич свою линию.

– Да, я вашу одесскую задумку правильно понял! И я сегодня же, шепотком «проговорюсь» ей. Но, вы, пожалуйста, оставьте свои шутки с ней по поводу женитьбы. Это для меня может плохо кончиться. Она же – дура. И она узнала, что половина экипажа БМРТ «Лермонтов» уже переженились. И даже сыграли пышные свадьбы! По паспорту моряка загранплавания! Без штампа в паспорт моряка. В здешних ЗАГСах – сошли с ума! Они решили, что если можно расписать пару по военному билету, то можно и по «мореходке»! Она может нажаловаться отцу. Она говорила, что он в ней «души не чает»…

Если по правде, то «чаяние» руководящего папы, как и всех других – «руководящих» – сводилось к одному: при словах «Папа, я тут…», он сразу обрывал объяснения, спрашивал: «Сколько?» и раскрывал портмоне. Этому приёму она научилась у мамы. Такая процедура была возможна только по воскресеньям, а в будни папа возвращался поздно (после посещения всему городу известной своей…«референтши» по связи… со СМИ) выпивал стакан «Столичной», отставив в сторону наваристый борщ, съедал баночку красной или чёрной икры (ежемесячная дань директора «Торгмортранса» Якова Соломоновича Аптекаря – банка иранской, чёрной, 1,8 кг!) и уходил храпеть до утра в свой кабинет.

Мила Красовская была из тех девушек, которым лучше молчать, чем говорить. Внешне она выглядела как взрослая женщина, но выражать свои мысли ей с трудом удавалось на уровне троечницы-восьмиклассницы пятидесятых годов. Информация тогда шла только из радиоточки, телеящика «Рекорд» – всего три программы: местная, киевская и московская. И, конечно, кино. Учиться ей не только не нравилось, но даже мысль о школе вызывала рвотный рефлекс. Единственное, что оставалось интересным в этом бедламе – мальчики из старших классов. Они уже ложили глаз на рано оформившуюся девушку Милу и это вызывало ответный волнительный позыв.

Только с помощью отца удалось запихать Милу в мединститут, в котором она еле ползла с «хвостами» по всем сессиям и от которого у Милы тоже воротило душу. Поэтому, на летнюю практику после второго курса она напросилась (через звонок папы!) на завод, где моряки загранплавания принимали новые и отремонтированные суда. Подружки уже протоптали туда дорожку и появлялись на Радяньской в ажурном нейлоне и – писк моды – ажурных колготках со стрелками!

В статусе «судовой фельдшер сдаточной команды» Людмила перво-наперво изучила «Судовую роль» (список) перегонного экипажа БМРТ, где её, тоже перво-наперво, интересовала одна графа – год рождения члена экипажа. Отобрав, как из колоды краплёные карты, – медпаспорта моряков загранплавания, годных в качестве будущего… приятеля, она остановилась на самом молодом – 24 года – втором помощнике капитана (не рядовой работяга!) и посмотрела на фото в паспорте. Фото привело её в возбуждённое состояние: ну просто киноартист!

До вечера Мила ходила сама не своя, продумывая ход-подход к объекту своей цели. А в конце рабочего дня, в этом таилась изюминка задуманной операции, когда морагентщики убывали в гостиницу и по ресторанам, она набрала номер каюты второго помощника.

Удивлённому Антону Мила, представившись, предложила зайти к ней в амбулаторию для сверки данных по вакцинациям в его медпаспорте. Антон зашёл в амбулаторию и увидел молодую чернявую девушку семитской внешности со стройными, загорелыми ножками под коротким, белым халатиком. До двадцати пяти лет все украинки – смешение азиатской, польской, венгерской и, естественно, еврейской крови – загляденье! Глаза – крупные, губы – смачные и – повна пазуха цицьок! Однако, свежий воздух на поле, сало, галушки та «домашня ковбаса» к тридцати меняют их до неузнаваемости: 130х130х130! (Грудь – талия – бёдра).

Мила, после сверки всех реквизитов в санпаспорте моряка, обратила внимание Антона, что у него, якобы, не совсем ясно прописана дата вакцинации от холеры! (Дата была написана «врачебным почерком», но вполне ясно!) Антон возразил: «За истекший год я побывал в четырёх странах Европы и нигде претензий не было. А в прошлом месяце я двадцать дней проживал в отеле „Хоспиц“ в Турку, в Финляндии, мы там принимали судно для Таллина, и ко мне тоже претензий от карантинной службы не возникало!»

Мила на три минуты утратила дар речи: перед ней сидел живьём красивый парень, который почти месяц жил в гостинице, в «проклятом, загнивающем», и мог там ХОДИТЬ ПО МАГАЗИНАМ! И даже делать покупки! Фантастика! Неужели такое возможно в нашей стране?

– Рабочий день уже закончился. А давайте зайдём ко мне в каюту на «рюмку чаю» с шоколадом? На посошок, перед городом? – нахально предложил Антон.