Шарль Готье, а за ним и все его домашние, кланялся всем подряд и пришел в себя только когда понял что кланяется уже королевскому кучеру. Тогда он приосанился и начал длинную витиеватую речь о том как он и вся его семья безмерно счастливы принимать здесь у себя столь великую, столь несравненную, столь прекрасную, столь мудрую и великодушную женщину как Их Величество Мария-Анна и что сердца их переполнены невыразимым восторгом и радостью, их души трепещут от умиления и благости и что во всём мире не хватит слов чтобы выразить всё то почтение и обожание, всю ту бесконечную любовь и преданность что они испытывают по отношению к своей королеве, и хотя его старинный и достославный род получил немало наград от своих повелителей ни одна из них не может сравниться с той которая выпала им сегодня, когда Её Величество соизволило одарить их своим личным присутствием и конечно сия скромная обитель ни в коей мере не может соответствовать рангу столь высокой гостьи, он лично, шевалье Шарль Готье, а также… последовало именование супруги и дочерей, сделают всё что только в их силах чтобы пребывание королевы в их непритязательном жилище оставило у неё только самые приятные воспоминания. Речь была столь длинной и помпезной, что уже даже всегда невозмутимый лейтенант Ольмерик начал немножко улыбаться, а Луиза Боанрте так и просто прикусывала нижнюю губу чтобы не засмеяться.

Но Мария-Анна терпеливо выслушала всё до конца и затем с улыбкой сказала:

– Честное слово, дорогой шевалье, если ваше гостеприимство окажется хоть в половину также хорошо как ваш изысканный слог, я придумаю для вас более весомую награду чем моё посещение.

– Ну что вы, Ваше Величество, ваше присутствие уже высшая награда для нас. Ведь вы же как Солнце, пришли и озарили наши жизни, ваш благодатный свет…

Но выслушивать вторую длинную речь Мария-Анна не захотела. Она очень устала.

– Хватит, шевалье. Соблаговолите показать нам наши комнаты.

– О конечно-конечно, Ваше Величество, – засуетился Шарль Готье. – Прошу вас сюда. В котором часу вы желаете отужинать?

11.

Королева настояла чтобы странного, высокого, худого, обросшего неопрятными космами мужчину, с черной повязкой на лице, на которого с опаской косились все домочадцы и прислуга Шарля Готье, разместили в соседнем с ней помещении. Самой королеве отвели господскую спальню, роскошно обставленную, обитую голубой парчой комнату, а Гуго разместили в хозяйском кабинете, примыкавшим непосредственно к спальне. Отдав все нужные распоряжения, Мария-Анна потребовала чтобы её оставили одну. Все вышли из комнаты в коридор и лейтенант Ольмерик и двое его солдат заняли свои места у дверей.

Королева какое-то время простояла у окна, разглядывая чудесный сад с клумбами, лужайками, выбеленными дорожками, фонтаном, беседками и фигурно обстриженным кустарником. Затем отвернулась и прошла в кабинет.

Гуго Либер, завернувшись в плащ, лежал на кушетке и глядел в потолок.

Он позволил себе снять повязку и королева, увидев его очень бледное, изможденное, осунувшееся лицо ощутила неприятный укол вины.

Гуго поднялся с кушетки и вопросительно поглядел на королеву. Но той почудилось что он смотрит на неё с неприязнью.

– Как ты себя чувствуешь? – Спросила она.

– Нормально.

– Я хотела сказать, что ты не будешь ужинать в столовой со всеми. Тебе принесут сюда.

– Я понимаю.

Они молча смотрели в глаза друг другу.

Она думала о том что этот человек всё-таки очень опасен, что он представляет угрозу для её положения, для её власти, для всего того мира, что она создавала последние одиннадцать лет. И так будет всегда. Даже если он уплывает в свой Новый Свет и по-настоящему искренне оставит в прошлом и её саму и то кем он был, он всё равно будет опасен. Другие люди могут найти его, узнать его. А потом у него еще могут появиться дети и они будут также опасны для неё как и он. Совершенно очевидно что самое мудрое было бы избавиться от него, сделать так чтобы он навсегда исчез и из Старого Света и из Нового. Но Мария-Анна знала что не решиться на это. Она не смогла сделать это одиннадцать лет назад и тем более не сможет сейчас, когда Роберт так болен. А если же её мальчик выздоровеет, то она уже и подавно ни за что не решиться причинить зло этому человеку. Старая Риша крепко напугала её своими россказнями про таинственный закон возмездия и расплаты. Но если Роберт умрёт… и она чувствовала как ледяная тьма затапливает всё её существо при мысли об этом, каким чужим и пустым становится окружающий мир, как теряет всякое значенье прошлое и любое будущее, как тускнеет небо и разверзается земля, безмерная тяжесть могильной плитой наваливается на неё и глаза влажнеют от слез. Но она заставила себя довести мысль до конца. Если её мальчик умрёт, то что тогда случится с этим человеком не знает никто. Да, она обещала ему что он будет свободен в любом случае. И возможно она даже сама верила в это, когда говорила ему. Но вот сейчас ей кажется что наверное она всё-таки поступит по-другому. Ибо если Роберт умрёт ей нечего будет больше страшиться, в том сумрачном безрадостном мире её мало что уже будет волновать и она начнет вершить свою королевскую волю как ей будет угодно, не взирая ни на что. Эта безраздельная головокружительная власть останется её последним ребёнком и она будет сражаться за неё зубами и ногтями. Возможно она не убьет этого человека, так же как не сделала этого одиннадцать лет назад, возможно он по-своему дорог ей, как некое глупое сентиментальное воспоминание из навсегда утраченной молодости, возможно она снова пощадит его и он проведет остаток своих дней в каком-то уединенном недоступном для прочих месте. Но всерьез раздумывать об этом сейчас она не хотела, она гнала прочь эти жуткие мысли о будущем где весь мир по-прежнему существует, а её сын нет.

Он же думал о том как он ненавидел эту прелестную женщину в первые два или три года своего пребывания в Сент-Горте. Дни и ночи напролёт он воображал как отомстит ей, уничтожит её, раздавит, унизит, лишит её трона, короны, власти, всего что для неё важно. Он бесконечно прокручивал в голове их возможный диалог, когда она, уже лишенная всего, всеми преданная, жалкая, униженная будет стоять перед ним, ожидая окончательного решения своей судьбы. И в своих фантазиях он говорил и говорил, а она покорно внимала и не смела поднять на него глаза. О, да, он был мудр и великодушен в этих фантазиях, он сполна насладился зрелищем её бессилия и уныния, и он конечно же не казнит её, он оставит ей её жалкую жизнь. И он объяснял почему, а она слушала. Мечты об этом сводили его с ума. Но с годами это прошло, он успокоился. Он вроде бы всё также её ненавидел и проклинал, но его сердце почти не отзывалось на это. Ненависть переселилась исключительно куда-то в разум, в логику, он просто понимал что должен ненавидеть её за то что она сделала. Но потом даже его разум охладел к этим мыслям, она стала почти не интересна ему, и даже когда Альфонсо Ле-Сади стал "приглашать" его на свои "чаепития", ненависть к ней не вспыхнула в нём с новой силой, ведь именно она сделала возможным чтобы он очутился во власти такого чудовища как Ле-Сади. И даже напротив. Эти немыслимые телесные страдания делали его как будто мудрее и терпимее, спокойнее и рассудительнее. И она со всеми своими предательствами, коварствами, подлостями, амбициями и жадностью казалась уже какой-то мелкой, незначительной, по-своему даже убогой и жалкой. Она и все её поступки как будто растворялись в пустоте. И гуляя в тюремном дворе и с невыразимым наслаждением глядя в бездонные небеса он уже почти удивлялся: "Господи, зачем она только затеяла всё это? Ради чего столько усилий и злодейств?" Конечно он понимал зачем и ради чего, но само это понимание было уже отстранённым, задумчивым, он понимал логику её поступков, но та страсть что рождала их казалась ему какой-то несерьезной, примитивной. И еще, глядя в эти чудесные глаза, он думал о своей любви к ней. О том громадном как океан чувстве, пронзительней которого он не знал ничего в своей жизни. Это было то ради чего действительно стоило жить. Эта женщина пьянила, окрыляла, вдыхала в него силу, пробуждала в нем творца и воителя, вселяла ветер в его паруса, песней звучала в его сердце, звала его как горизонт. И казалось он не знает ничего упоительней и прекрасней чем любовь к ней. И даже спустя одиннадцать лет тюрьмы ему было не по себе представить, что он мог бы никогда бы не узнать этой женщины и любви к ней. Но сейчас, глядя на неё, он думал, холодно и расчетливо, что должен отомстить ей, не ради кого-то лично, не ради утоления какой-то обиды, а просто чтобы сохранить некий баланс сил, уравновесить какие-то внутренние энергии бытия, восстановить какую-то универсальную справедливость человечества.

– Знаешь…, – она едва не назвала его настоящим именем и лишь усилием воли сдержала себя, – я хотела спросить тебя. Раз уж ты едешь со мной в Фонтен-Ри, то следует ли мне это понимать так, что ты простил меня? – Она замолчала, ожидая ответа, но он просто смотрел на неё: – Ну или по крайней мере намерен это сделать? И ты поцелуешь Роберта?

– Разве я мог не поехать с тобой? – Тихо проговорил он. – Ведь я еще хочу увидеть Новый Свет.

Её глаза потемнели.

– Я же сказала что ты увидишь его в любом случае. Твоя свобода не зависит о того как ты поступишь со мной и моим сыном. Или… или ты мне не веришь?!

Он отрицательно покачал головой.

Она усмехнулась.

– Ясно. Но если ты мне не веришь, то рассчитывать на твоё искреннее прощение мне не приходится и тогда всё это становится бессмысленным.

– Нет, не становится. Прощение, искреннее прощение о котором ты говоришь, никак не зависит от того верю я тебе или нет, оно вообще ни от чего не зависит. На то оно и прощение. Его невозможно выменять или купить. И ты по-прежнему та кто ты есть, женщина которой я не могу верить. А если бы ты вдруг стала Святой Жанной, тебе не нужно было бы никакое прощение. То искреннее прощение, которое как ты говоришь может спасти твоего сына, должно родиться в самой сокровенной глубине сердца, родиться от прекрасного движения души, когда она постигнет смысл и радость всечеловеческой любви, божественной любви. И тогда, даже если бы ты пришла ко мне в мою каменную камору и попросила бы простить тебя, при этом вовсе не собираясь выпускать меня на свободу, я бы действительно простил тебя. Нам нужно именно такое прощение. И когда я смотрю в твои прекрасные серые глаза, которым я готов был посвятить целую жизнь, мне кажется я способен на него. Но сначала всё же я хотел бы увидеть мальчика. Я думаю это поможет. Если ты конечно не против.

Мария-Анна слушала его, затаив дыхание. Она признала его правоту. Настоящее прощение нельзя на что-то выменять, оно должно прийти из глубины души.

Она отвернулась и подошла к стенному стеллажу.

– Ты увидишь его, – сказала она. – Ты проведешь с ним столько времени сколько захочешь. И ты прав, настоящее прощение приходит только из самого сердца. Что ж мы подождем и посмотрим что скажет твоё.

Она направилась прочь из кабинета, но он остановил её:

– Мари, у меня есть просьба.

Королева застыла. Её сердце гулко застучало.

Она резко развернулась с намерением сказать чтобы он больше никогда не называл её так, это совершенно ни к чему, это имя из прошлого, но увидев его лицо, только спросила:

– Какая просьба?

– Я хотел бы насколько это возможно привести себя в порядок. Помыться, побриться, может быть получить новую одежду.

Марии-Анне не слишком понравилась эта мысль, очевидно что заросший, грязный, со свалявшейся бородой он гораздо менее узнаваем и потому она в большей безопасности. Впрочем за эти одиннадцать лет она избавилась от всех в своем окружении кто мог бы узнать его. И в любом случае держать подле себя того кто выглядит как старый больной каторжник это чересчур обременительно и вызывает много ненужных кривотолков. "Кроме того", сказала она себе, "дышать его вонью в карете нет уже больше сил".

– Я распоряжусь.

– И мне еще нужна какая-нибудь служанка, – торопливо добавил он.

Она взглянула на него с иронией.

– Тебе нужна женщина? Я правильно тебя поняла?

– Нет, не правильно. Мне нужен помощник, руки и ноги распухли и плохо слушаются, я не смогу поднять ковш, растереть себя, подливать воду и прочее. – Он чуть помолчал. – А если мне понадобится женщина, то клянусь мечом Эль Сида, ты была бы последней к кому я обратился бы с подобной просьбой.

Она посмотрела на него с каким-то непонятным ему выражением и направилась к выходу.

– За тобой придут, – бросила она на прощание.

12.

Луиза Бонарте и граф Ливантийский неспешно прогуливались в ласковых вечерних сумерках вдоль очаровательного пруда с лилиями и лебедями, направляясь к изящной деревянной беседке, выстроенной на рукотворном маленьком островке, к которому вел небольшой каменный мостик. Граф с легким раздражением думал о том что этот лысоватый упитанный торговец шерстью, потомок славных рыцарей из армии доблестного Раймунда Тулузского, живет гораздо лучше и роскошнее чем он – Верховный командор, герой Азанкура. Впрочем эти неприятные мысли касались его разума лишь вскользь, главное что занимало графа это королева и её новый протеже. Он никак не мог взять в толк кто это может быть и почему королева сама лично поехала за ним через всю страну.

Луиза также была чуть раздосадована, но совсем по иной причине. Последнее время граф оказывал ей явные знаки внимания и она стала понемногу привыкать к этому. И хотя она и сказала Марии-Анне что Шон Денсалье грезит лишь о ней, о своей королеве, сама Луиза уже не была в этом так уверена. И слушая его не слишком изящные, но зато вроде бы очень искренние комплименты в свой адрес, она с замирающим сердцем иногда позволяла думать себе, что возможно отважного командора теперь больше интересует она, Луиза Бонарте, чем его великая королева. Однако после Сент-Горта он резко переменился, его мыслями завладело что-то иное и он кажется больше не обращал на Луизу никакого внимания, по крайней мере как на женщину. Это задевало её.

Перейдя мостик и очутившись в беседке, они первые минуты безмолвно сидели на резных скамейках, вдыхая сладкий аромат глициний и роз, обвивающих ажурные стенки трельяжа.

– Граф, вам скучно со мной? – Наконец спросила девушка.

Верховный командор страстно возразил:

– Ну что вы, Луиза, вовсе нет. С чего вы это взяли?

– Вы всё время молчите.

– Просто я всё время думаю об этом человеке. Он не идёт у меня из головы. Согласитесь, всё это очень странно.

– Кстати, он несколько раз говорил с королевой по-испански, – сказала Луиза, хотя и не хотела этого говорить. Ей хотелось попридержать этот факт как лишний козырь, но она не удержалась.

– По-испански?! – Встрепенулся граф. – Милостивый бог, неужели он испанец? Внешне вроде бы не похож. Так о чем же они говорили, милая Луиза?

Слово "милая" покоробило девушку, не приходилось сомневаться, что Шон добавлял лести только чтобы получить нужные ему сведения.

– Я не знаю.

– Почему? – Не понял он.

– Потому что я не говорю по-испански.

– Не говорите? – Разочарование командора было очевидно.

Луиза покраснела, но в вечерней темноте да еще и за сенью вьющихся растений, молодой мужчина этого не увидел.

– А вы говорите? – С вызовом спросила она.

– Да ну что вы, я на дух не переношу всех этих заносчивых донов и хуанов. Я сражался с ними в двух войнах и прекрасно знаю какие они подлые и жестокие негодяи. И я уж точно не собираюсь осквернять свой рот их поганым языком.

Девушка пожала плечами.

– Королева говорит на нём и ничего.

– Но как по-вашему, о чем они все-таки говорили? Кем он может быть для королевы?

– По-моему это вполне очевидно, – сказала девушка снисходительно.

– То есть?

– Вспомните, граф, мы отправились на Бычий остров сразу же после встречи с колдуньей в Даргобурском лесу.

– И что?

– Господи, вы такой недалекий.

– Недалекий от чего?

Луиза едва удержалась чтобы не засмеяться, Верховный командор кажется был полностью серьезен.

– Я думаю совершенно ясно, что старая колдунья сообщила королеве где найти лекаря для Его Высочества.

– Лекаря?! – Шон с удивлением поглядел на прелестную белокурую девушку, теперь уже слегка укрытую волнующей темнотой наступающей ночи. – Вы полагаете он лекарь?

– А ради кого еще, по-вашему, Её Величество, бросив всех и вся, поехала бы на этот Бычий остров?! Очевидно что только ради человека, который может спасти её сына. А кто это еще, если не лекарь?

– Не больно-то он похож на лекаря, – с сомнением произнес командор. – Да и что это за такой лекарь, который бог знает сколько лет сидит в этом жутком Сент-Горте среди самых отъявленных негодяев, воров и убийц.

Но Луиза, вдохновлённая этой своей идеей, которая собственно пришла ей в голову только сейчас, в беседке, горячо возразила:

– Мало ли по каким обстоятельствам он попал в тюрьму, может его оговорили. Тем более Сент-Горт тюрьма для весьма необычных преступников, значит он особенный человек. К тому же, что если он из той же породы людей, что и старая Риша.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что он колдун, чернокнижник. – Это Луиза тоже придумала только сейчас, всё на той же волне вдохновения.

– Колдун?! Но тогда он может быть чрезвычайно опасен.

Граф вдруг пересел поближе к Луизе, так близко что его левая нога уперлась в её бедро. Девушку бросило в жар. Особенно когда он взял её за руки.

– Луиза, мой святой долг оберегать эту страну от всех её врагов. – Горячо проговорил он. – Но также мой долг защищать королеву и её сына. Вы же это понимаете?

– Понимаю, – тихо ответила девушка, стараясь думать о королеве, её сыне и врагах страны, а не о том что молодой красивый мужчина так близко от неё, что она чувствует его дыхание на своем лице.

– Вы должны мне помочь, милая Луиза.

– В чём?

– Мне надо совершенно определенно знать кто он такой этот Гуго Либер. Если он представляет опасность, я должен сделать всё что в моих силах чтобы оградить от неё королеву и принца. Сейчас, когда разум Её Величества затуманен тревогой о сыне и она не может мыслить ясно, она вполне способна допустить к себе и мальчику неподобающего человека, коварного подлеца и злодея, который думает лишь о своей выгоде. И мы, её друзья и верные подданные, должны сделать всё возможное чтобы защитить её от этой угрозы.

– Вы очень переживаете за королеву, – с легкой досадой произнесла девушка. – Это так трогательно.

Он уловил её досаду.

– Это мой долг, – сказал он, а затем чуть крепче сжал её ладони и придвинулся еще ближе. – Знаете, Луиза, я очень люблю море. Когда смотрю на его безбрежную ширь, вдыхаю его ветер, вглядываюсь в горизонт сладкое томление и радость наполняют мне сердце. Я как будто слышу какой-то ужасно родной голос, который зовёт меня в путь и душа моя поёт от восторга и благоговения перед бесконечностью и необъятностью этого пути. – Он чуть помолчал и добавил: – И тоже самое я чувствую, когда смотрю в ваши глаза.

– Как я должна это понимать? – Замирающим голосом прошептала девушка, чувствуя как где-то внутри внизу живота всё сильнее пульсирует что-то горячее и невыразимо приятное.

– Понимайте как хотите. Вы конечно не верите мне, думаете что я влюблен в королеву. И отчасти это так. Я люблю её. Но только как сын любит свою мать и как благородный человек любит своего сюзерена и преклоняется перед ним.

Он отпустил её руки и поднялся со скамейки. Девушка ощутила разочарование, в глубине души она надеялась что он позволит себе большее.

– Вы говорите что они разговаривали, – задумчиво сказал он. – Пусть вы не понимали о чем, но вы же видели лицо королевы, слышали интонации голосов, что-то еще. Может это натолкнуло вас на какую-то мысль о том кто он такой.

Луиза тоже поднялась и подошла к выходу.

– Королева улыбалась ему.