О поселке Витязево я слыхал неоднократно, но бывал там лишь в местном аэропорте. Там работали родители одного из моих друзей. Еще я знал, что там есть песочные пляжи, широкие, просторные и длинные. И на них от заката до рассвета кутит молодежь. Зимой поселок был однообразным и скучным.

– Знаю о таком. – Я сказал ей про аэропорт, и она кивнула. Сказал про пляжи, и она снова кивнула. А потом она сказала мне такое, от чего я ненадолго погрузился в раздумье.

Раздумье от удивления, потому что именно в тот момент мне показалось, что мечты, действительно, сбываются, хоть и несколько криво.

– У нас там проводился турнир по волейболу, – продолжила она. – Я играла за команду юниоров. Мы заняли второе место. Проиграли только команде из Геленджика.

– Офигеть, – восхитился я.

В голове в то же время сидел вопрос, не врет ли она. В ее возрасте каждая вторая девочка бывает стройной с широкими бедрами и маленькой грудью, но далеко не каждая вторая играет в волейбол, да еще и на таком уровне. Вот откуда взялись мысли, что она шутит. Но она не шутила, и, когда я спросил о том, как давно она играет в волейбол, Люда сказала:

– С девяти лет, – потом она задумалась и дополнила: – Получается уже… семь лет.

– Тебе шестнадцать?

– … будет через три месяца. Я октябрьская.

– А я сентябрьский. Только мне восемнадцать.

Она снова повернулась, и тогда на ее лице я впервые увидел улыбку. Улыбка была прозрачной, как ветер, и притягательной, как радуга. Возможно, тогда-то я и стал чувствовать к ней… что-то. Словами это не описать. Оно возникло где-то на задворках сознания, где каждый день льет дождь и только и ждешь, когда же появится солнце. И вот, солнце появилось.

– Значит, ты играешь в волейбол… – решил уточнить я. – И играешь весьма успешно?

– Ну-у… Со стороны виднее. Мы проиграли финал, значит, не совсем успешно.

Я усмехнулся.

– Вы проиграли финал, но все остальные игры выиграли.

Она кивнула.

– Это отличный результат.

Тут я припомнил, хвасталась ли женская волейбольная сборная моей академии хоть какими-нибудь победами с тех пор, как я поступил учиться, и не вспомнил ничего.

– Да, – твердо сказал я. – Это определенно успех и, вообще, я тоже очень люблю волейбол и с удовольствием бы глянул на тебя в игре.

Она засмеялась.

– В игре?

– Да, в игре. Что в этом такого?

– Я поняла. У нас игры каждую неделю. Хочешь приходи.

Я решил не отступать.

– Как называется твоя команда?

– КаФИТ, – коротко ответила она. – Это филиал института физкультуры. Там в основном играют школьницы. Но абы кого тренеры не набирают. Амбиции очень серьезные. Тренировки регулярные. Поэтому мы без дела не сидим.

– КаФИТ, – повторил я. – Хорошо. Обязательно приду на вас посмотреть.

Улыбка стерлась с ее лица.

– Ты серьезно?

Я кивнул.

– Мы… даже не знакомы.

– Это с какой стороны посмотреть. Я тоже увлекаюсь спортом. Только с девяти лет играю не в волейбол, а в футбол.

– Но ты сказал мне, что любишь волейбол…

– Я тебе не соврал. Любить можно все, что угодно. Коньки, плаванье, метание ядра. Даже шахматы. Но заниматься всем сразу успешно не каждому дано. А вот смотреть – другое дело. Смотреть футбол я, конечно, люблю больше, но волейбол не далеко ушел. Волейбол для меня на втором на месте.

Она промолчала.

– Не убедил?

Девочка мельком улыбнулась и помотала головой.

– Вот когда придешь ко мне на игру, тогда поверю.

– А когда у тебя следующая игра?

Она снова с удивлением посмотрела на меня.

– Еще не знаю. Только что закончился турнир.

– Летом игры должны быть часто. Например, у нас они каждое воскресенье. И так с мая по сентябрь.

– Потому что это футбол, – сказала она. – И вы играете на улице на большом поле. А у нас по-другому. Мы, наоборот, играем чемпионаты зимой, в зале. Летом нас зовут на пляж. Мне пляжный волейбол не нравится, но лучше, чем ничего…

– Значит весь шик начинается зимой?

– Осенью.

Я заметил, как ее коленки развернулись в мою сторону. И сама девочка уже не сидела в неудобной позе, когда говорить приходилось, повернув шею. Теперь она была обращена ко мне и, казалось, уже не проявляла ни испуга, ни волнения, и только в паузах еще скользила небольшая скованность. Вскоре исчезла и она.

– В октябре начинается чемпионат города. Мы играем со всеми командами по круговой системе. Количество команд всегда разное. В прошлом году было шестнадцать. Мы начали в октябре, закончили в марте. Потом наступает время кубка. Участвуют те же команды, только мы играем уже не по круговой системе, а…

– …по олимпийской, – продолжил я.

– Да, – подтвердила она. – На вылет.

– Какое место вы заняли в прошлом году?

– В чемпионате – шестое. А в кубке мы вылетели почти сразу, – она коротко усмехнулась. – Мы попали на главную команду института физкультуры. Они нас сделали 3:0. Без шансов.

– Ты играла?

– Всю игру, – она поджала губы. – Меня подменяли только два раза. Тренер выпускал другую девочку на подачу. У меня это не сильно получается. Я больше в подыгрыше сильна.

– Значит, ты хорошо накидываешь?

– Да.

– Ты связующая?

Ее глаза вспыхнули от изумления.

– Ты разбираешься в амплуа?

– Немного.

– А в игровых схемах?

– И в схемах тоже немного.

– Если я скажу, что мы играем по схеме четыре – два. Что это значит?

– У вас два связующих, – ответил я.

– Ого! – восхитилась она. – А кому из них чаще прилетает?

– Понятия не имею. Но знаю, что позиция связующего очень сложная, потому что именно ты задаешь направление атаки, и насколько удобной она будет нападающему, тоже зависит от тебя. У меня, например, накидывать никогда не получалось. Сколько не пытался, все время то ниже, то выше, чем надо. А вот в роле доигровщика я хорош.

– Правда?

– Сверху бью так, что мяч иногда попадает в первую линию.

– Неплохо! У тебя подходящий для этого рост.

– Возможно.

– А почему ты стал заниматься футболом?

– Судьба. Когда ты ребенок, многое решается само за себя. Так и получилось. Пришел на футбол и остался. Но тут важно другое. Важно, зацепишься ты или нет. Я зацепился. Мне сейчас восемнадцать и за девять лет я неплохо продвинулся: играю за академическую команду. Даже был на универсиаде.

– Круто. Я тоже хочу, когда поступлю учиться, играть за академическую команду, – она вздохнула, точно этой мечте никогда не суждено сбыться, и наш диалог на некоторое время прекратился.

Часа полтора я проспал и пробудился уже на подъезде к Краснодару. Люда смотрела в окно и, почувствовав шевеление с моей стороны, повернулась.

– Может выйдем, пока автобус стоит?

Девушка выглядела бодрой и воодушевленной, точь-в-точь такой же, как в конце нашего разговора. Ни слова не произнося, я перевалился через подлокотник и двинулся к выходу из салона. Люда последовала за мной.

Обычно автобусы останавливались в маленьких поселках лишь для посадки или высадки пассажиров. Но сегодня произошло исключение. С нами ехало шестеро подростков из спортивной организации. Одному из них стало плохо, и водителю потребовалось сделать остановку, чтобы привести мальчика в чувство. В тот же момент из автобуса высыпала добрая половина пассажиров, и все они закурили с такой синхронностью, словно готовились к соревнованиям. Мы с Людой вышли из салона последними. Облако дыма тотчас охватило нас, и мы отошли в сторонку, где было жарко, но не так дымно.

Краем глаза я видел, как беднягу, почувствовавшего себя плохо в автобусе, отвели за стену остановки и его там вырвало. Вместе с ним был его тренер. Остальные мальчишки решили не смотреть на мучения и вернулись к толпе пассажиров. Я тоже не стал глазеть на процесс. В автобусах меня часто укачивало, и пусть до рвоты дело не доходило, ощущение тошноты преследовало меня, как тень. Самое плохое заключалось в том, что свежий воздух не всегда способствовал быстрому улучшению. От тошноты избавлял лишь длительный покой, а таковой, виделся лишь на конечной станции.

Мы с Людой отошли метров на пятьдесят от автобуса и спустились к полю.

С минуту девочка молчала, не говорил и я. Между нами снова зарождалась неловкость. Поистине мучительное чувство, возникающее из обычной пустоты между едва знакомыми людьми. Будь мы знакомы чуть дольше, скорее всего, оно бы не выглядело столь тягуче и болезненно. Молчание вообще доставляет удовольствие, если случается там, где надо. Но сейчас был не тот момент, и я безуспешно пытался отыскать на задворках памяти какую-нибудь интересную историю.

Истории не было.

Облако дыма над автобусом поменяло форму. Толпа пассажиров растянулась в узкой полосе тени. Водитель, толстый дядька, похожий на мясника, смотрел по сторонам. Его руки были уперты в бока и сходили с них только, когда ему требовалось взглянуть на часы. Мимо проносились машины. Недалеко от автобуса они останавливались на светофоре, и скрипучие тормоза грузовиков заглушали говор толпы.

Автобусная остановка находилась на широкой трассе. По одну сторону дороги тянулись дома, а по другую раскинулось поле пшеницы. В начале июля уборка зерновых уже началась, но пока что была далека отсюда. Слабый ветер дул с востока, и огненно-желтое поле колыхалось волнами так, что не было видно ни конца, ни края, и горизонт сливался с землей, будто падал от бессилия. Я помню, как Люда, видимо, устав от нашего молчания, ступила за обочину и по колено забралась в пшеницу. На мгновение остановившись, она глянула на далекие просторы, а потом сделала еще несколько шагов вперед, точно заходила в море. Перед ней раскинулся невиданный простор и, казалось, если нырнуть в него, то уже не вынырнешь никогда, настолько он был большой. Не оборачиваясь, девочка развела руки. Солнце охватило ее со всех сторон, и этот кадр образовал в моем сознании некий идеальный фрагмент. Я достал из кармана телефон и сделал фотографию.

Чуть позже эта фотография станет символом моей юношеской жизни. Девочка, точно готовая к полету над землей, огромное горящее желтизной поле, и никого вокруг. Связь реального с нереальным, настоящего с фантазией, действительного с воображаемым. Я подумал, что, если когда-нибудь напишу книгу, я выложу эту фотографию на обложку. Через несколько лет миллионы девочек будут фотографироваться на фоне подсолнухов и пшеницы, но это будет далеко от меня. Все они сольются в общую кишащую массу однодневок и безвкусицы, и только то, что было самым первым, внезапным и быстрым, останется в памяти навечно.

Люда ничего не заметила. Я сделал снимок и через секунду спрятал телефон в карман. Когда она обернулась, я стоял и смотрел на горизонт. Девочка сделала два шага мне навстречу и спросила, что я там разглядел.

– Птицы, – сказал я.

Ответ ее заинтересовал. Она стала крутить головой, но ничего не увидела. Я указал чуть левее, где далеко-далеко виднелось несколько точек.

– Как ты их разглядел?

– Сам не знаю, – я даже не был уверен, что вижу их. Над землей поднимался жар, воздух парил, и каждое черное пятнышко на фоне голубого неба казалось мне птицей. – Похоже?

– По-моему, совсем не похоже.

– Ну, значит, я ошибся.

Она выбралась на обочину и стала чесать голые коленки.

– Зачем я туда пошла? – На обнаженных икрах появились красные пятна. Кое-где виднелись царапины. – Теперь буду чесаться до скончания века.

Я не знал, чем ей помочь, но видеть ее рассерженную было легче, чем молчаливую. Что-то менялось в ней такими же плавными волнами, как колосилась пшеница.

– У меня есть вода, – предложил я. – Можно промокнуть полотенце и…

– Нет. Спасибо. Пройдет само. У меня, наверное, аллергия на такие штуки…

– Это не аллергия. Если я зайду туда, у меня тоже будут чесаться ноги. А если поваляюсь, то будет чесаться все, что не под одеждой.

– Ты серьезно?

– Любая солома раздражает кожу. Животным ее подкладывают далеко не из-за того, что она мягкая и ее можно есть. Солома колется и от этого греет. Вот и ты сейчас, наверное, согрелась.

– И правда стало тепло… в духоте тридцать градусов в тени, – сказала она, и мы засмеялись.

Когда мы расслаблялись, Люда не смотрела по сторонам, и мне не приходилось думать над чем-либо, что в последствии все равно разочарует. Мы говорили о простых вещах, совершенно над ними не задумываясь, и тогда я впервые осознал одну вещь: когда ты свободен и легок, люди тянутся к тебе, как по мановению волшебной палочки. И в то же время, когда ты тяжел и подавлен, все от тебя стремятся убежать. Одно мне оставалось неясным: как управлять своим состоянием. Как сделаться легким и веселым искусственно? Если в тебе нет никаких задатков притягивать людей, и тем более нравиться девушкам, что же сделать с собой такое, чтобы на них повлиять?

– Тебе никто не говорил, что у тебя очень приятная улыбка? – спросил я как бы невзначай.

– Да мне и некому сказать, – ответила она. – Об этом же девочкам говорят парни. А у меня в компании только девочки. Девочки на другое внимание обращают.

– А я думал девочки часто так подбадривают друг друга. Вроде «О, какое у тебя сегодня платье крутое» или «О, какая прическа!»

– Прическа? Я с распущенными волосами только дома хожу, – поразмыслив, она добавила: – Ладно, еще в школе иногда появляюсь. А так у меня всегда гулька на голове. Я как в зеркало посмотрю на себя, самой страшно становится. Но с гулькой играть легче. Ничего не мешает. В общем, я бы тебе тут рассказала о наших буднях, что мы носим и какие у нас прически, только ты потом ни с одной волейболисткой дружить не захочешь. Сбежишь тут же.

– А вот и не сбегу.

– Сбежишь. Если все тайны узнаешь.

– А какие у вас тайны?

– Ну… – она промедлила. – Одну ты уже знаешь. Мальчиков у нас нет. Где бы игры не проводились, волейбольные команды по отдельности возят. Поэтому комплименты друг другу мы обычно делаем такие: «Эй, у тебя что, руки кривые!? Ты что, по мячу попасть не можешь?!» Или «Во, длинная какая шпала пошла, все люстры посбивала!» Или «Смотри, какие у нее кроссовки крутые сорок пятого размера!» Но это еще не оскорбительные. Это, скорее, профессиональные. Мы от них смеемся. У нас есть две девочки, они не только ростом за метр девяносто, а еще и с носами огромными и острыми, как у Буратино. Вот им совсем не легко. Им если никто комплименты не делает, то это самый лучший комплимент.

– Но у тебя-то с этим все в порядке.

– У меня? – она посмотрела на носы своих кроссовок. – Вроде нормально. Хотя, если бы у меня размер обуви был чуть поменьше, было бы еще лучше.

– Размер ноги должен соответствовать росту, – сказал я и стал с ней плечом к плечу. – Видишь. Я выше тебя на полголовы. У меня и размер кроссовок сорок два. А у тебя, наверное, тридцать девять или сорок, не больше.

– Тридцать девять, – поправила она. – Да я не обращаю внимания. Я ж себе пальцы не отрежу.

Тут я засмеялся, а она печально вздохнула.

– Хорошо, что я хотя бы не толстая. С этим я бы точно не смирилась. А с размером обуви – пустяки.

– С чего ты взяла, что в тебе вообще есть что-то ненормальное? Ты выглядишь замечательно. Скромно и со вкусом одета. Без излишеств накрашена. Что тебе может в себе не нравиться? На таких девчонок в моей академии уже давно бы развязали охоту!

– Конечно, – смущенно отозвалась она. – Если только отстреливать нас будут. Из ружья. Чтоб популяцию уменьшить.

Я снова засмеялся.

– А у вас много девушек-волейболисток? – спросила она.

– Хватает.

– И какие они?

– Красивые, стройные и очень популярные.

Она провела по волосам.

– Очень приятно, когда ты кому-то нравишься. Мальчикам, как я понимаю, все равно. Но для девочек все по-другому.

Я не стал разделять ее мнение. Она была не права. В тот момент я почувствовал, что Люда хочет сказать нечто более важное, чем то, что уже сказала. И она почти было заикнулась, но потом спросила другое:

– У тебя, наверное, много подружек там, да?

– Где?

– Ну… среди тех волейболисток.

– Ни одной.

– Почему? Ты же сказал, что они все такие красивые.

– Да, они почти все красивые. И в тех, кто некрасивые, тоже есть что-то цепляющее. Но я ни с одной из них лично не знаком.

– Почему?

– Не довелось, – я не стал вдаваться в подробности. Их было слишком много.