Глава 3. Камень

Ручей начинался за поворотом тропы, но Сандра знала его по звуку: он шумел ровно, без перерывов, как земля, которая дышит через щель. Она шла босиком, и мох под ногами уже покрывался инеем, иголки впивались в подушечки. Семнадцать шагов до берега. Она не считала — чувствовала спиной. Каждый позвонок знал свой номер.

На восьмом шаге остановилась. Переступила с ноги на ногу. Поправила ритм, который никто не слышит, и пошла дальше.

У воды присела на корточки, поставила ведро на плоский камень и запустила руку в ручей. Холод обжёг пальцы — долго, тягуче, как чужой рот, который не отрывается. Она не отдёрнула. Пальцы сами скользнули по дну, нащупывая знакомый край. Камень был на месте.

— Он здесь, — сказала она вслух. Тихо, ровно. Будто проверяла не камень. Себя.

Обвела его по контуру: скользкий, тёмный, с острым краем, который царапал подушечку указательного пальца. Не сдвинулся. Она выдохнула, но плечи не опустились.

И тогда увидела следы.

На мокрой земле, у самой воды. Маленькие, ровные. Пальцы ног чётко отпечатались в грязи — кто-то стоял на берегу, шагнул в воду и исчез. Ни ряби. Ни всплеска. Просто ушёл.

Сандра не отводила глаз от отпечатков. Вода стекала с её ладоней, капала на них, размывала края. Никто не ходил босиком по ночам. Итан носил сапоги и не снимал их даже в палатке. Лиз — кроссовки. К не разувалась никогда. А новенькие приходили, садились у огня и уходили в лес, не оставляя следов.

Здесь, у ручья, их не было.

Она выпрямилась. Схватила ведро — пальцы побелели на дужке. Семнадцать шагов до поляны. На обратном пути споткнулась на четвёртом. Переступила, попыталась найти ритм заново — споткнулась снова. Шла, не считая, и это было хуже потери счёта. Хуже, чем забыть слово на середине фразы. Хуже, чем вдох без воздуха в лёгких.

— Ты считала.

Хрустнула ветка. Голос Лиз — за спиной, когда Сандра уже выходила к поляне. Она не обернулась. Поставила ведро у костра, вода плеснула через край на мох. Мох зашипел.

— Ты так шевелишь губами, — сказала Лиз. — Будто с кем-то разговариваешь.

Она стояла у своей палатки, сжимая старый термос с вмятиной на боку. Пальцы на крышке замерли. Не крутили. Не проверяли. Держали.

— Я ни с кем не говорю, — сказала Сандра.

— Знаю. Просто… — Лиз замолчала, провела ногтем по вмятине. — Ты всегда так? Считаешь?

Сандра опустила взгляд на свои руки. Запястья красные от ведра, кожа на костяшках слезала. Сложила ладони на коленях, спрятала.

— Надо воду принести, — сказала она. — Ты не хочешь?

Лиз не ответила. Взгляд скользнул по ведру, по воде на краю, по мокрым ногам Сандры.

— Ты боишься воды? — спросила она. Ровно. Но на дне голоса — остриё, тонкое, свежее.

— Я боюсь тишины, — сказала Сандра. Три месяца она не говорила ничего, что было бы правдой. Это было правдой. — Когда вода перестаёт шуметь, я не знаю, что делать.

Встала, не глядя на Лиз, пошла обратно к ручью. Считала шаги — не губами. Спиной. Позвоночник отсчитывал: три, шесть, девять. На двенадцатом остановилась. Шаги за спиной.

Лиз. Термос в руке, волосы влажные от росы. Догнала Сандру у воды, встала рядом. Смотрела на ручей, на камень, на следы, которые уже почти стёрлись.

— Что ты там ищешь? — спросила Лиз. Не обернулась.

Сандра молчала. Глядела в воду, на дно. Не знала, зачем Лиз спросила. Не знала, зачем Лиз вообще здесь.

— Камень, — сказала наконец.

— Какой?

— Тот, который не сдвигается.

Лиз наклонилась. Не глядя на Сандру. Опустила руку в воду, провела ладонью по дну — там, где лежал камень. Нащупала край. Коснулась — так, как касаются чужого шрама.

— Он здесь, — сказала Лиз. — Ты проверила.

Сандра замерла. Она не говорила Лиз про камень. Никогда. Даже не думала о нём вслух.

— Откуда ты знаешь? Голос сорвался на последнем слове.

— Видела, — сказала Лиз. — Ты всегда смотришь в одну точку. На дно. Я думала, ты что-то ищешь. Или ждёшь.

Выпрямилась, стряхнула воду с руки. Термос качнулся, ударился о бедро — глухо, жестяно.

— Я тоже ищу, — сказала Лиз. — Не камень. Другое. Но я знаю, как это. Смотреть в одно место и ждать, что оно не сдвинется.

Сандра смотрела на её руки. Дрожат. Но термос держат крепко, до побелевших костяшек. На её глаза — смотрят на воду, а видят другое.

— Что ты ищешь? — спросила Сандра.

Лиз не ответила. Повернулась, пошла к поляне. Быстро, почти бегом. Термос бился о бедро на каждом шаге.

Сандра осталась у ручья. Камень. Следы, которые почти стёрлись. Вода течёт, не умолкает. Она не набрала воду. Не пошла обратно. Стояла, руки вдоль тела, пальцы пустые.

И тогда услышала.

Тонкое. Высокое. Из леса, не с поляны — с той стороны, где тропа уходила в глубину. Звук, которого не должно быть.

Подняла голову.

Между стволами стоял человек. Лица не разглядеть — только силуэт в сером свете. Неподвижный. В руке кружка. Не алюминиевая, не керамическая — тень кружки. Он держал её, как пьют. Но не пил.

Сандра не разобрала, кто это. Далеко. Темно.

Шагнула вперёд, к лесу. Остановилась. В горле пересохло, вдох не доходил до груди.

Человек не двинулся. Не ушёл. Стоял и глядел. На неё. На ручей. На следы у воды.

И она поняла: это не кто-то. Это — отсутствие. Промежуток между двумя ударами счёта. То, что забирает тех, кто перестаёт быть.

Не побежала. Пошла обратно к поляне. Не считала шагов. Холод поднимался от земли, и камень на дне ручья — тот, который не сдвинулся, — она больше не проверяла.

На поляне сидел Мэтью. У костра. Не грел руки. Смотрел на свои ладони.

— Ты была у ручья, — сказал он. Не спросил.

Она кивнула.

— Там следы. Босые. Не знаю чьи.

Мэтью поднял голову. Прищурился. В зрачках — что-то новое, чего Сандра за ним не знала.

— Я тоже нашёл, — сказал он. Помолчал. — Верёвку. В лесу. На суку висела.

Показал руки. Пустые.

— Не взял, — сказал он. — Не хочу знать, чья.

Сандра села рядом. Не на него. Не на костёр. На лес. На серую пелену между стволами.

— Не должен брать, — сказала она. — Но должен знать.

— Что?

— Что кто-то здесь. Или что-то. И оно не уйдёт.