Глава 6. Утро в доме на реке

Холод проступил сквозь футболку, коснулся позвонков, как лезвие, и Мэтью открыл глаза. Потолок был низким, тёмным, с балкой, на которой висела ржавая люстра без лампочки. Он лежал на боку, поджав колени, одеяло сползло к ногам. Поясница отзывалась глухой болью — не острой, а ноющей, той, что не уходит, даже когда затихает. Пальцы онемели, спали отдельно от тела. Он пошевелил ими — медленно, с усилием, как будто учился заново.

Где-то в коридоре скрипнула половица. Сначала он подумал, что это Сандра, но звук был другим: тяжелее, с паузой на правой ноге, как будто нога не сгибалась до конца. Рой. Мэтью узнал эту поступь ещё в подвале церкви, когда тот входил последним. Рой прошёл мимо двери, не останавливаясь, и хлопнула дверь на веранду.

Мэтью сел. Боль в пояснице резанула, и он замер на мгновение, втянув воздух сквозь зубы. Куртка висела на спинке стула — он натянул её, не застёгивая. Ботинки стояли у матраса: правый на боку, шнурок развязан. Он не стал завязывать, сунул ноги и пошёл на кухню. Подошвы оставляли мокрые следы на тёмном дереве.

Сандра стояла у окна. Боком, так что он видел её профиль — сжатые челюсти, пальцы, вцепившиеся в подоконник так, что побелели костяшки. Она не обернулась, когда он вошёл, но сказала:

— Я ходила в сад.

Голос ровный, но на последнем слове сорвался. Она не договорила. Мэтью подошёл к плите. Чайник уже стоял на конфорке — видимо, она поставила. Он щёлкнул выключателем, и синий огонь лизнул дно. Тишина. Только вода начинала шуметь — сначала тихо, потом нарастая.

— Земля там как камень, — сказала она. — Я пыталась копать, но лопата скользит. Даже не царапает.

Она повернулась к нему. Глаза красные, но сухие — без слёз, с чем-то другим, что было страшнее слёз. Ярость, которая не знала, куда вылиться.

— Знаешь, что я хочу посадить? — спросила она. — Ничего. Я хочу просто копать, пока руки не отвалятся. Чтобы не думать. А я даже этого не могу. Стою и смотрю на твёрдую землю, и думаю: если я не могу копать, значит, я не могу ничего. Даже эту малость.

Мэтью смотрел на чайник, на пар, который начинал подниматься. Потом сказал:

— Я залью землю водой. Она станет мягче.

Она усмехнулась. Коротко, без тепла.

— Вода. — Она повторила, как пробуя слово на вкус. — Ты всегда думаешь, что вода помогает. Чай, дождь, река. А она не помогает. Она просто заливает, и становится грязно. Вода не делает землю мягче — она делает её липкой. Мокрой и липкой, как всё остальное.

Она шагнула к нему — теперь они стояли в полуметре друг от друга. Её плечи были втянуты, но она не прятала руки.

— Ты собрал нас здесь. Сказал, что здесь можно быть. А я не знаю, как быть. У меня руки привыкли мыть посуду, чтобы не думать. А здесь — нечего мыть. Одна кружка с трещиной, и та стоит на полке. И мне приходится думать. И это хуже всего. Это как сидеть и смотреть, как кто-то умирает, и не иметь права отвернуться.

Мэтью молчал. Он хотел сказать что-то, но слова были пустыми, как кружка без чая. Вместо этого он повернулся к плите, снял чайник, налил воду в две кружки — одну поставил перед Сандрой, другую взял себе. Не пил. Держал, пока керамика не начала жечь пальцы.

Дверь скрипнула — вошёл Рой. С улицы, с запахом мокрой хвои, с мокрыми рукавами. Он снял куртку, повесил на крючок, не глядя на них. Потом повернулся, и Мэтью увидел в его лице ту же тяжесть, но без ярости — только усталость, которая стала его кожей.

— Я был у Лоры, — сказал он. Без предисловия.

Сандра замерла. Мэтью повернулся к Рою.

— Она сказала, что я не имею права сдавать этот дом чужим людям. Что это дом моего сына, и я должен жить в нём сам. Или продать. Но не отдавать.

Рой помолчал. В тишине было слышно, как вода в чайнике начинает бурлить, хотя Мэтью уже снял его — это был звук остывающего металла, который щёлкал, сокращаясь.

— Я сказал ей, что это не её дело. Она сказала, что я пытаюсь убежать. И она права. Я пытаюсь. Но я не знаю, куда ещё бежать. Поэтому я здесь. Пока бегу.

Он посмотрел на Мэтью. Прямо, тяжело.

— Что будет, когда я перестану?

Мэтью не успел ответить. В дверь постучали. Три удара — коротких, сухих, как щелчки пальцев. Все повернулись к двери. Рой шагнул к ней, открыл. За порогом никого не было. Только серый свет, мокрые листья, прилипшие к крыльцу, и ветер, который шевелил их. Рой выглянул в пустой двор, прищурился. Постоял три секунды. Потом закрыл дверь.

— Показалось, — сказал он. Голос дрогнул, как струна, которую отпустили. Он не обернулся, смотрел на дверь, на ручку, на свои пальцы, которые всё ещё лежали на металле.

Сандра смотрела на него, потом на Мэтью. Она не спросила, кто это мог быть. Она знала, что если спросит, Рой скажет «ветер», и это будет ложь, которую она должна будет принять. Вместо этого она подошла к столу, взяла кружку с трещиной — ту, что стояла на полке, — и поставила её на стол, между собой и Мэтью. Потом села. Не на стул, на пол, у ножки стола, скрестив ноги, и положила руки на колени.

— Он не ушёл, — сказала она тихо. Не спрашивая. Не утверждая. Просто слово, которое никто не подобрал.

Рой повернулся от двери. Посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Мэтью.

— Ты слышал стук?

— Да.

— И что ты думаешь?

Мэтью смотрел на кружку. На трещину, которая стала длиннее, чем вчера, или ему казалось. Он провёл пальцем по керамике, и край зацепил кожу — микроскопическая царапина, не глубже, чем укол иглой. Он не отдёрнул руку.

— Думаю, что кто-то стоит на крыльце и не стучит, — сказал он. — Но мы не знаем кто.

— А если он вернётся? — спросила Сандра.

Рой подошёл к плите. Конфорка ещё горела — Мэтью не выключил её. Он поставил на неё чайник, хотя воды в нём не было. Металл зашипел, расширяясь от жара. Он стоял, глядя на пустой чайник, и не снимал его.

— Тогда я открою, — сказал Рой. — И спрошу, что ему нужно.

Он говорил ровно, но пальцы его на бедре начали стучать. Три удара. Пауза. Три. Ритм был тем же, что и в подвале, но сейчас он звучал иначе — не как вопрос, а как предупреждение.

За окном дождь начал бить по стеклу. Мелкий, частый, он не заглушал тишину, а делал её плотнее. Сандра поднялась с пола, подошла к окну. Смотрела наружу, но не видела ничего, кроме своего отражения и капель, которые стекали по стеклу.

— Там никого нет, — сказала она. — Но следы есть. На крыльце.

Все повернулись к окну. Мэтью подошёл ближе, встал рядом. Он увидел то, что она имела в виду: на мокрых досках крыльца, там, где Рой стоял, когда открывал дверь, были отпечатки. Но не его ботинок — другие, меньше, с чётким рисунком протектора, которого он не узнал. Следы вели от двери к краю крыльца и обрывались.

Рой вышел на крыльцо, наклонился. Провёл пальцем по следу. Поднял руку, посмотрел на неё.

— Мокрые, — сказал он. — Только что.

Он выпрямился, оглядел двор. Дождь, деревья, серая мгла. Никого.

Мэтью стоял в дверях, глядя на него. Потом перевёл взгляд на стол, на кружку с трещиной. На дне её, там, где он не замечал раньше, была царапина — неглубокая, едва заметная, но она была. Не буква. Не слово. Просто линия, как будто кто-то провёл ногтём по глине.

— Заходи, — сказал Мэтью. — Дождь усиливается.

Рой вошёл, закрыл дверь. Щелчок замка был громким в тишине. Он не запер его на задвижку. Просто закрыл.

Сандра всё ещё стояла у окна, глядя на следы, которые уже начинали размываться дождём.

— Они исчезают, — сказала она. — Как будто их не было.

Рой подошёл к плите, снял пустой чайник. Поставил на стол. Металл звякнул о дерево, и звук был сухим, как перелом.

Никто не спросил, кто стучал. Никто не сказал, что это ветер. Они просто стояли втроём в кухне, слушали дождь и ждали, когда стук повторится.

Он не повторился.

Но следы на крыльце не исчезли до конца. Один отпечаток, у самого края, остался — тёмный, чёткий, как будто его оставила нога, которая не касалась дождя.

Мэтью заметил его, когда закрывал шторы. Он смотрел на этот след три секунды. Потом отвернулся.

Завтра он зальёт землю водой. Если она ещё будет там.