Глава 2

Уровень своей наивности я понимаю уже на следующий день. То, что должно было стать концом истории, оказывается только началом. Каким-то образом подробности нашего с Викой разрыва становятся достоянием общественности.

Как только я захожу в школу, ко мне подходят две девчонки:

– Ваня, так жаль, – они смотрят на меня сочувственно.

Кто это вообще такие?

– Не понял, – говорю я.

– Ну… – они переглядываются. – Про Вику… Кто бы мог подумать, что она такая.

– Э-э-э, ну спасибо за соболезнования, – отвечаю я невпопад.

Девчонки трагически качают головой и уходят.

– Морозов, не парься, – ко мне подлетают сзади парни из моего класса. – С любым может случиться.

– Ага, – говорю я.

Ко мне выстраивается целая очередь – люди считают своим долгом сообщить мне, что они думают о порочных женщинах. Я понятия не имею, как мне реагировать на это, поэтому каждый раз ляпаю какую-нибудь глупость. Подозреваю, что половина из них уходит с мыслью, что Вика ещё долго продержалась.

К обеду сочувствующих становится меньше, и я начинаю замечать косые взгляды и смешки у себя за спиной. Когда мы с Семёном и Юрой садимся в столовой, парочка таких девчонок как раз шушукается за соседним столом.

Я разворачиваюсь к ним, смотрю в упор и улыбаюсь. Они сразу перестают хихикать и прячут глаза. Не выдержав и полминуты, они встают и, нервно оглядываясь, уходят из столовой – как будто я сейчас брошусь на них.

– Морозов, ты что делаешь? – спрашивает Семён.

– А? Да не, ничего, – говорю я.

Я надеюсь, что хоть с друзьями смогу забыть об этой истории, но они тоже не могут успокоиться.

– Может, мы её новому хахалю морду набьём? – предлагает Семён.

Похоже, поесть нормально сегодня не получится.

– Да я даже не знаю, кто он, – отмахиваюсь я.

– Выясним, – с энтузиазмом говорит друг.

– Семён, ну зачем тебе это надо? Искать какого-то парня, морду ему бить.

– Это надо не мне, а тебе, – отвечает он.

– Мне-то зачем? – удивляюсь я, отламывая кусок маковой булочки.

– Морозов, он же увёл твою девушку.

– Что значит увёл? Нож у горла держал? Или загипнотизировал? Не захотела бы, не ушла.

– Всё равно это не по-пацански, – друг недовольно крошит вилкой котлету в тарелке.

– Если ты выдумал какой-то кодекс чести, это ещё не значит, что все будут его придерживаться.

– Он должен понять, что поступил неправильно, – настаивает Семён.

– Я ему мамочка, что ли, объяснять, что такое хорошо, а что такое плохо?

– Ну это же оскорбление! Каким надо быть уродом, чтобы сосаться с чужой девушкой?

– Да мне пофигу на них, Сёма, по-фи-гу.

– Не пойму я, Морозов, то ли ты слишком добрый, то ли просто дурачок.

– И то и другое, – подтверждаю я.

– Отстань от него, Рыжий. Пусть человек делает, что хочет, – возмущается Юра.

У Семёна еле заметно дёргается уголок рта. Вообще-то он терпеть не может, когда его называют Рыжим. С Юрой мы общаемся с прошлого года – с тех пор, как оказались в одной баскетбольной команде, а он до сих пор не может запомнить, что это прозвище раздражает Сёму, или делает это специально.

– Мы можем уже поговорить о чём-нибудь другом? – прошу я.

Друзья замолкают ровно на десять секунд.

– А я слышал, что она вроде как с тем парнем даже не встречается, – не выдерживает Юра.

Он говорит это шёпотом, нагнувшись к столу, отчего мы тоже нагибаемся ближе и становимся похожи на трёх сплетниц.

– От кого слышал? – спрашивает Семён.

– Да какая разница? Люди говорят, – отмахивается друг.

– А с чего она должна с ним встречаться, если мы с ней вчера только расстались?

– Не знаю, – ворчит Юра. – Жалко просто. Где ты ещё такую, как Вика, найдёшь?

– Юра, что ты несёшь? – хватается за голову Семён.

– А что? Не всем везёт с девчонками так, как тебе.

– Что значит везёт? – возмущается Сёма. – Просто я невероятно красивый, вот и всё.

– Ага, – закатывает на это глаза Юра. – Морозов, конечно, не уродец какой-нибудь, но ты Вику-то видел?

– Видел. Девчонка как девчонка.

– Да ну? Какие у неё длинные волосы! А ноги!

– Волосы? Ноги?! Всё, Юра, просто заткнись, – шипит Семён.

– Оба вы уже заткнитесь, – прошу я, и это наконец-то действует.

Сёма уходит в класс, а я специально задерживаюсь в столовой, чтобы в очередной раз поговорить с Юрой.

– Слушай, я же просил тебя не называть Семёна Рыжим.

– Ой, да что такого, Морозов? Он что, не знает, что он рыжий?

– Знает, – киваю я.

Ещё бы ему не знать, если старший брат всё детство дразнил его и говорил, что он приёмный, потому что единственный в семье рыжий.

– Или ты думаешь, что он этого стесняется? – фыркает Юра. – С его-то самооценкой?

– Не стесняется, – подтверждаю я.

И это всегда меня удивляло. После того, как в пять лет Сёма прорыдал целый месяц, а я так и не смог убедить его, что брат врёт, он не возненавидел цвет своих волос, а наоборот, стал его всячески подчёркивать. А успокоился он только когда мама показала ему фотографию его деда с точно такими же огненно-рыжими волосами.

– В таком случае почему мне нельзя этого делать? – спрашивает Юра.

– Потому, – отвечаю я. – Юра, мы же с тобой друзья?

– Да, конечно, – кивает он.

– Тогда ты можешь просто сделать то, о чём я тебя прошу?

– Ладно, – Юра закатывает глаза, а я понимаю, что этот разговор у нас не последний.

По дороге в класс замечаю ещё несколько любопытных взглядов. Чёрт, если бы Вика так сильно не старалась показать всем, что мы вместе, может, никто и не заметил бы, что мы разошлись. Сколько раз я просил её быть скромнее на людях, а она только обижалась в ответ. И вот результат.

Глава 3

Несколько дней я не вижу Вику и думаю, что это счастливое совпадение, но, когда мы с ней сталкиваемся в коридоре, я догадываюсь, что всё это время она где-то пряталась.

Замечаю, как она пытается быстро прошмыгнуть в женский туалет. Вид у неё так себе: красный нос, заплаканные глаза. Похоже, ей тоже досталась порция общественного мнения. Когда наши взгляды встречаются, она застывает на секунду, поджимает губы, а потом быстро направляется ко мне.

Выглядит это так, как будто она собирается убить меня на месте, но достаётся мне только яростная пощёчина. Я закрываю глаза и немного поворачиваю голову от её удара. Больше никак не реагирую, даже не достаю руки из карманов, хотя лицо сильно жжёт. Похоже, это бесит её ещё больше.

– Вика, ты совсем чокнулась? – Семён преграждает ей путь, чтобы помешать броситься на меня снова.

Она не обращает на него внимания, только со злобой смотрит мне в глаза:

– Зачем ты всем рассказал?

– Это не я.

Вика пару раз моргает, теряя уверенность в своих словах.

– А кто тогда? – кричит она.

Вокруг уже собираются люди, чтобы посмотреть на разборки. А я-то надеялся, что совсем скоро обществу наскучит наша личная жизнь, но, если мы будем орать и драться посреди коридора, этого никогда не случится.

– Вика, если ты сейчас не уйдёшь, я тебя сам отсюда выволоку, – угрожает Семён.

Она наконец замечает моего друга, отпихивает его руку и скрывается в туалете, громко хлопнув дверью.

– Как думаешь, кто на самом деле разнёс эти сплетни? – спрашиваю я Семёна.

– Не знаю, – пожимает плечами он. – Вся команда была в курсе. Но вообще, Морозов, сомневаюсь, что кто-то сделал это специально. И, если честно, я никогда не понимал, зачем ты начал встречаться с этой истеричкой.

– Не надо, – говорю я. – Она не всегда была такая.

– В следующий раз, когда меня будут бить, тоже сделаю такое лицо кирпичом. Это было эффектно, – смеётся друг.

– Не удивлюсь, если ты специально кого-нибудь выведешь из себя для этого. Но можешь не стараться, такое лицо не каждому дано.

– Ладно, оставлю эту фишку тебе, – соглашается Семён.

Глава 4

Утром воскресенья я выхожу на кухню. Наверное, никогда в жизни я не ждал выходных так, как сейчас. Папа уже встал и готовит себе бутерброды.

– Позавтракаешь со мной? – спрашивает он.

– Давай, – киваю я.

Он достаёт ещё два куска хлеба и намазывает их маслом. По телику бубнит какая-то утрене-выходная программа, где участники угадывают слова: ведущий несмешно шутит, и никто не помнит, какое было задание.

– Какие планы на сегодня? К Вике пойдёшь?

Ну конечно, сразу к делу!

– Мы с Викой расстались, – говорю я, продолжая пялиться в телевизор.

– Понятно, – вздыхает папа. – Говорил я тебе, Ваня, не доверяй девушкам. В следующий раз будешь умнее.

Меня так и подмывает спросить, с чего он взял, что это не я облажался. Останавливает меня только то, что он действительно оказывается прав.

– Ага, ну их, этих девушек. Лучше будем жить с тобой вдвоём. Устроим тут мужской клуб: начнём ходить по дому в трусах, разбрасывать грязные носки повсюду… Красота! Отличный совет, пап, – говорю я.

– Что-то мы за десять лет вдвоём так и не научились носки разбрасывать, – усмехается папа.

– Ну ничего, ещё успеем.

– Кстати, насчёт этого. Ты моешь квартиру на следующей неделе.

– Предлагаю отменить график уборок, нам же надо поддерживать имидж одиноких мужиков.

– Я знаю, что ты шутишь, – говорит папа. – Но я не одинок, у меня есть ты.

– Ты же в курсе, что это не то же самое?

– В курсе. Это лучше.

– Ну конечно, – хмыкаю я.

– Я просто не хочу, чтобы тебе разбивали сердце.

– Моё сердце не пострадало.

Вроде бы.

– Хорошо, – кивает папа. – Хочешь, вместе что-нибудь придумаем сегодня?

– Не, я уже с Сёмой договорился.

– Ну ладно, развлекайтесь.

Мы лениво пьём чай с бутербродами, а потом я пишу Семёну. Вообще-то мы ни о чём не договаривались, но неужели у моего лучшего друга не найдётся для меня времени?

Я: Покидаем мяч?

Сёма: Зайди за мной.

И почему нельзя просто спуститься вниз? Иду в соседний подъезд, чтобы забрать друга. Во дворе сегодня слишком много людей. Обычно меня это не останавливает, но сейчас я не хочу ни с кем общаться.

Когда я прихожу, Семён, конечно, ещё не готов. Дверь он мне открывает с зубной щёткой во рту.

– Подожди, я сейчас.

Торчу в коридоре, прислонившись к дверному косяку, пока друг собирается.

– Давай только на дальнюю пойдём? – говорю я.

– Да там же играть невозможно. Дыра на дыре, – из комнаты доносится голос Семёна.

– Всё равно пойдём.

– Ладно, сам же первый начнёшь ныть, что тебе не нравится.

Мы выходим из дома с мячом под мышкой. На улице солнечно, но уже достаточно прохладно, скоро надо будет доставать зимние вещи. На тротуаре лежат горы опавших листьев, немного подмоченных дождём. На самом деле, для конца сентября в этом году удивительно тепло, обычно холод приходит в Архангельск гораздо раньше.

На площадке и правда всё плачевно. Повсюду лужи и осенняя грязь, а кольцо выглядит так убого, как будто пережило апокалипсис. Держусь, чтобы и правда не начать жаловаться.

– А помнишь, мы раньше всё время сюда ходили? – спрашиваю я у Семёна.

– Ага. Потому что на нашей площадке Никита не давал нам играть.

– Да, точно. Ну и придурок он был тогда.

– И сейчас не лучше, – усмехается Семён.

У них с братом высокие отношения.

– А помнишь, как мы стащили его велик и покрасили розовым баллончиком?

– Вот он взбесился, – смеётся друг. – Гонялся за нами по всему двору. А это помнишь? – он указывает на дерево.

– Ещё бы, – улыбаюсь я.

На этой площадке мы провели, наверное, тысячу часов. Семён выдумывал для меня разные дебильные испытания – как забросить мяч в корзину: стоя на одной ноге, спиной к кольцу, с закрытыми глазами, из разных точек площадки.

Когда это стало слишком просто, мы притащили стулья, потом стремянку. Самым сложным оказалось то самое дерево. Я должен был висеть на большой ветке вниз головой и из этого положения бросать мяч.

– Спорим, сейчас ты так не сможешь, – говорит Семён.

– Ты смеёшься? Я на этой ветке последний раз висел, когда мне было двенадцать. С тех пор я стал потяжелее.

– У тебя одни отговорки, Морозов. Дерево тоже времени зря не теряло, смотри, какое крепкое.

– Ну да, конечно.

– Спорим на картошку фри, не попадёшь?

– И вишнёвый пирожок, – торгуюсь я.

– Идёт, – кивает Семён.

Я ползу на дерево. Вот будет смешно, если ветка и правда не выдержит, и я сломаю себе шею из-за того, что хотел бесплатный пирожок. Кора влажная и скользкая, опять придётся стирать штаны. Держась согнутыми ногами, свисаю вниз.

– Ой, подожди, – приходится заправить футболку за пояс, пока я не остался висеть на дереве голым. – В двенадцать такого почему-то не случалось.

– Ага, ты бы ещё чехол автомобильный на себя нацепил.

– Давай сюда мяч.

Кровь приливает к голове. По опыту знаю, что, если колени начнут дрожать, попасть я уже не смогу. Концентрируюсь на корзине, отключаюсь от всего остального, выдыхаю. Бросок.

Картошка и пирожок у меня в кармане.

– Не-е-е-ет! – кричит Семён. – Ты что, тренировался?

– Если закину три из трёх, купишь мне ещё большое мороженое с клубникой, – я повышаю ставки.

– Да ты и в лучшие-то годы ни разу не смог этого сделать.

– А сейчас смогу. Боишься продуть мороженое?

– Было бы чего бояться.

– Тогда давай.

С тех пор, как мне было двенадцать, кое-что изменилось. Я открыл секрет идеального броска – надо просто поймать «дзен». После того как я научился правильно настраиваться, всё стало казаться легко: главное – не торопиться, всего пара секунд концентрации.

Я смотрю на корзину. Вокруг больше ничего. Два из трёх.

– Морозов, блин!

Держусь, чтобы не рассмеяться. Жду, когда друг принесёт мне мяч. Три из трёх.

– Чёрт, – орёт Семён. – Это грабёж! Мне теперь почку придётся продать из-за тебя. Ты мухлевал. Не может быть, ты никогда не мог забить столько раз.

Я смеюсь так сильно, что чуть не падаю с ветки.

– Я сотворил монстра, – вздыхает друг, наблюдая, как я доедаю мороженое.

– Всё детство издевался надо мной, теперь плати, – усмехаюсь я.

– «Издевался», скажешь тоже.

– А как это называется? Помнишь, как ты раскручивал меня на карусели, пока меня не затошнит, а потом я должен был бросать мяч?

– Да я восхищался тобой. Ты был моим героем. Я не мог выдумать ничего, с чем бы ты не справился.

– Покатаемся ещё сегодня на великах? – предлагаю я.

– Конечно, – кивает Семён.

Мы бесцельно колесим по городу до самого вечера. Напоследок заезжаем на пристань, в самый её конец. Здесь тихо и никого нет, только пришвартованные лодки, из-за которых нас почти не видно с берега. Я бросаю велосипед на асфальт, Семён аккуратно ставит свой рядом.

– Боишься поцарапать свою ласточку? – подшучиваю я над ним.

– Да, боюсь, – говорит друг. – Я, между прочим, половину летней зарплаты на неё потратил.

Мы садимся на край пристани. Бетон основания крошится от времени и покрыт зелёным слоем водорослей, а в трещинах асфальта давно поселился мох. Город отсюда выглядит каким-то совсем другим, незнакомым, как будто смотришь на него со стороны.

– Не понимаю, зачем тебе понадобился такой дорогой велосипед, – говорю я. – Мой вон едет ничуть не хуже, и не надо за него переживать.

– Давай ты не будешь называть своё ведро велосипедом в присутствии моей ласточки? – смеётся друг.

Я ложусь на спину, подкладывая руки под голову:

– Хороший получился день.

– И правда, – подтверждает Семён. – Я скучал по этому.

– Я тоже.

– Ну теперь сможем чаще видеться. Хорошо, что Вика оказалась стервой.

Я молчу, разглядывая медленно проплывающие над нами облака.

– Извини, – говорит Сёма. – Зря я опять об этом вспомнил.

– Знаешь, что мне папа сегодня сказал?

– Хм… Что-то типа: «У тебя ещё фигня, а вот мне пришлось с твоей матерью разводиться и квартиру делить»?

– Ну почти, – усмехаюсь я. – Думаешь, я тоже в итоге останусь один, как он?

– Глупости. Одиночество не передаётся по наследству, – говорит друг.