3. Угроза

Чарли терял контроль, но, кажись, не замечал этого. Он раздражался по мелочам, прятался за пассивной агрессией, нервно расчёсывал левую руку и временами проваливался на самое дно сознания, так что его было не дозваться. И это состояние затягивало его на кошмарную глубину, где, кроме отчаяния, ничегошеньки и нет. Я там побывал и знал, что не смогу помочь. Тем более он винил меня – или тупо боялся, – так что мне оставалось лишь смотреть, как он тонет.

– Сраный Левиль точно меня ненавидит! – злился он. – Я контрольную на семь из десяти написал, а он всё равно меня в чёрный список добавил! Теперь комплексную ещё и по биологии писать! Ё-моё, чтоб ему на фиг!

Конкретизировать он не стал, но пожелание по-любому было недобрым.

После уроков мы вдвоём стояли у кабинета Задницы. Я, конечно, мог подойти к директрисе и, махнув позорным постановлением, попросить удалить из расписания среды дисциплинарное, но мне было важно отпроситься именно у Задницы. А Чарли было важно меня дождаться, хотя нас никто не подслушивал и он мог говорить даже про смерть своего отца.

Время было почти полшестого. Чарли чесался, как блохастый. Я молча пялился на него, а он хаотично оглядывал коридор.

– Эй, Чарли, слышь?

Он резко замер и обернулся с такой лживой улыбкой, будто я поймал его с поличным.

– Всё ладно, Чарли.

– Не выдумывай, Стокер. Ты лучше меня знаешь, в каком я дерьме!

– С тебя сняли все подозрения, какие твои проблемы? Разве что… это ж не ты его грохнул?

Чарли уставился на меня ошарашенно, и я с кристальной ясностью понял, что не хочу знать ответ. Я и без того подозревал, что там был не тупой несчастный случай, а теперь будто уверился, что Чарли что-то сделал. Не убил, нет, но, может, типа толкнул или ещё что, а уж потом говнюк Питер Эванс поскользнулся и всё такое. Чарли явно ему помог. Но я ничегошеньки не хотел знать – это была та незримая черта, которую я не был готов переступить.

– Я его не убивал, – прошептал Чарли. – Я сказал тебе правду.

– Ну и… Ну и хрен ли тут беспокоиться? Ты ж себе все руки исчесал.

Чарли удивлённо посмотрел на свою руку, нервно усмехнулся и спросил:

– А ты уверен, что всё нормально? Уверен, что этот картавый зеленоглазый мужик с татуировкой над левой бровью не пристрелит меня из-за своих подозрений или убеждений?

Агрессия из него так и пёрла, но агрессия трусливая от страха и бессилья, которая запросто могла превратиться в сопливую истерику и закончиться эмоциональным срывом.

– Ничё он тебе не сделает, если будешь молчать. И забудь, как он выглядит.

– Да он мне в кошмарах снится! Светит своими глазами, как кошка, и всегда убивает! Берёт сраный пистолет, приставляет к моей голове и стреляет! Он убьёт меня, точно тебе говорю!

Тут я реально обеспокоился.

– Чарли. Если будешь молчать, он тебя не тронет. Клянусь.

Чарли снова начал чесать свою руку, но резко опомнился и растерянно огляделся.

– Мне надо домой, – сказал он и двинул к лестнице.

Я остался дожидаться Задницу и никак не мог выбросить из башки Чарли, его больное поведение и нервное состояние. Он явно был на грани, топтался у самой кромки, и я дико боялся, что какая-нибудь тупая мелочь столкнёт его с края.

И всё равно не мог ему помочь!

– Стокер? – удивилась Задница, подкравшись со спины.

– Здравствуйте, госпожа Вухель. Я сегодня не могу остаться.

Она оглядела меня от носика до хвостика, будто раздумывала над покупкой. Приложила к электронной панели свой пропуск и, входя в кабинет, выдала:

– Вам следует чаще смотреть в расписание, Стокер.

Когда передо мной захлопнулась дверь, я чуточку опешил, полез в расписание: в среду у меня не было дисциплинарного. Директриса же прекрасно знала про постановление – и прилежно его исполняла. А мне вдруг так стрёмно стало, аж морду обожгло.

Вечером в больничке народу было до хрена, но все торчали под дверью дежурного врача. У остальных кабинетов такой толпы не было, типа всё по времени и талонам. А вот у процедурного сидела тётка с ребёнком и страшненькая девка с роскошными рыжими косами. Я пристроился рядом с ними, не стал спрашивать, кто последний, и почему-то дико покраснел, хотя они понятия не имели, за каким чёртом я припёрся. Мне просто казалось, что клятый ярлык наркоши развевался над моей башкой жёлтым флагом.

Грёбаный стыд!

Сегодня в процедурном была старая тётка. Она внесла в электронный журнал последние данные и безучастно глянула на меня. Я помедлил и назвался. Она вбила фамилию в программу, увидела результат – осуждающе цыкнула. Снова скользнула по мне взглядом, но теперь будто приценивалась. Думала, наверно, откуда на хрен берутся эти кретины, которые жизнь себе ломают с ранних лет. Мне стало стрёмно – морду обожгло. А тётка молча грохнула на стол баночку для анализов.

Я всегда сдавал кровь, потому что ссать пришлось бы под пристальным надзором медсестры, типа вдруг я там накосячу или чужой мочи из кармана отолью. А ссать в присутствии тётки вовсе не хотелось. И пусть в наркологичке всякое случалось, но тут-то у меня выбор был!

– Я обычно кровь сдаю, – проблеял я.

– Не буду я тебе вены портить – писай в баночку.

Вообще-то кровь брали из пальца, но сказать об этом я не решился, типа вдруг она обозлится на пустом месте и влепит неявку. По камерам, конечно, проверят, что я приходил, но в кабинете-то камер нет. Тётка запросто сможет нагнать, будто я отказался от сдачи анализов. А из нас двоих поверят явно ей.

Тётка схватила баночку, поднялась и отодвинула край ширмы, кивком приглашая меня зайти. Это было звездец унизительно! Я отворачивался и не мог расслабиться, потому что она пялилась! Ладно бы тупо рядом стояла, типа процесс контролировала, но она таращилась прям туда, чёрт возьми! Пульс грохотал, рожа горела – я готов был расплакаться. А тётка ещё начала вкрадчиво нашёптывать: «Пс-с-сь».

– Пожалуйста, возьмите кровь, – взмолился я.

– Деточка, у меня рабочий день заканчивается через десять минут, я сколько тут с тобой возиться должна? Писай давай!

– Вы хоть отвернитесь!

– Мальчик мой, знал бы ты, сколько я этих отростков видела. Или у тебя там флейта волшебная?

Она взглянула на наручные часы, раздражённо вздохнула и отвернулась.

Короче, трудов мне стоило немалых, чтоб поссать в клятую баночку! И пока мы ждали результаты, тётка играла на мобильнике, долго соображая, куда какую плашку подвинуть. Я засмотрелся, мысленно засыпав её кучей подсказок, глянул на тесты и опешил: среди них был один положительный. Рожа вспыхнула, в башке зазвенело – я ошарашенно уставился на тётку. Она лениво взглянула на меня, на тесты и задумчиво выдала:

– А мочу мы уже вылили.

– Я ничё не принимал, клянусь!

– Деточка, если б я верила каждому, кто так говорит, меня бы давно с работы выперли.

Она взяла тест, встряхнула, будто это на хрен могло помочь, пристально рассмотрела его под самой лампой и уставилась на меня. Я жалобно заблеял, что ничегошеньки не принимал, а сам вообразил, как она вносит чёртовы результаты в приложение, как это видят мой куратор и паладин, как суд отправляет меня в исправительный центр… Да даже если в центр меня не отправят, то таскаться на коррекционный курс точно заставят, а это семь дней в неделю по четыре грёбаных часа!

Тётка достала мобильный аппарат, продемонстрировала, что показатели там по нолям, вставила новую полоску теста. Видать, злилась она знатно, потому что дёрнула меня за запястье, иглу всадила по-садистски медленно. И хоть кровь нормально так проступила, она всё равно до боли сдавила мне палец.

В общем, минут через пять тест выдал заветные две полоски. Тётка внесла результаты в журнал, поставила отметку в приложении и выгнала меня из кабинета.

Уже стемнело. Голые деревья подпирали низкое пасмурное небо, с которого летела клятая морось. Пахло мокрой пылью. Кованый забор блестел в свете фонарей. Я вышел за калитку на пустую улицу, огляделся и набрал Серафиму.

– Слушаю внимательно.

– Привет. Мы можем увидеться?

– Соскучился, зайчонок? – обрадовался он.

– Не гони.

Серафим заржал и спросил:

– Где ты?

– Из больнички вышел, пятнадцатая которая – приедешь?

– Не вопрос, минут через двадцать буду. Только «Кондор» на перепрошивке, так что приеду на стрёмной синей «аксолотль».

Грёбаный Чарли! Серафим же реально картавил, едва заметно, совсем на хрен как кошка.

– Я в сквере подожду.

– Договорились. Всё, отбой.

Сквер был через дорогу – окружённая деревьями, выложенная брусчаткой площадка со скамейками и огороженными газонами. В центре стояла огромная круглая клумба, которую поливал тусклым жёлтым светом единственный фонарь. Скамейки все были мокрые – пришлось бродить по дорожкам.

Когда затрещал мобильник, я подумал на папашу, но на экране высветился незнакомый номер.

– Алло?

– Здравствуйте, Люций. Меня зовут Клод. Прошу прощения за внезапный звонок, я лишь хотел донести до вас свои извинения. Позвонил бы раньше, но мне было крайне сложно получить информацию.

– Какие извинения? Вы чё-то напутали.

– Я прошу прощения за своего брата Роджера – он нанёс вам оскорбление.

Меня тут же окатило кипятком, я быстренько огляделся, сильнее сжал мобильник и ничегошеньки не ответил. Клод продолжил:

– Позвольте пригласить вас на ужин, хочу извиниться лично.

– Это лишнее.

– Не переживайте за свою безопасность. Встреча пройдёт в ресторане при свидетелях. И как глава семьи Фокс я гарантирую вам неприкосновенность. К тому же лично к вам у меня нет претензий. Но есть вопросы к вашей семье.

– Ну так и общайтесь с ними.

– Сначала я хочу пообщаться с вами. Садитесь в машину.

Неподалёку припарковалась горбатая чёрная машина и моргнула фарами.

Я понял, что дело дрянь, а вокруг, как назло, никого не было. И страхи вкрадчиво нашёптывали, что пока я таращусь на машину, сзади кто-нибудь крадётся. Но обернуться я не посмел. И дать отбой – тоже, хотя очень хотелось набрать Серафиму и поторопить его. Но оскорблять клятого Клода было неразумно, тем более «Пустоши», кажись, аукнулось за убийство Роджера Фокса.

Чёрт возьми, и почему мёртвые доставляют столько проблем?

Помедлив, я попытался отъехать:

– Я ж тупо подопечный.

– Мы уважаем подопечных – они совсем как котята. Вы любите котят, Люций? Все их любят. Садитесь в машину, вас отвезут в ресторан.

Пульс отчаянно долбил, побивая все рекорды. Затея ехать куда-то хер знает с кем была явно дерьмовой. И Клод, будто отгадав мои мысли, добавил:

– Я лишь хочу узнать, что произошло с моим братом. Возможно, моя обида несправедлива. Вы сделаете одолжение и мне, и своей семье, ведь тогда конфликт, скорее всего, будет исчерпан.

– Мы можем поговорить по телефону.

– Я уважаю вашу осторожность, но вынужден настаивать. Садитесь в машину, Люций, иначе я не буду разбираться, кто прав, кто виноват, и отомщу за брата. Вы хотите, чтобы кто-то пострадал?

Ни хрена подобного я не хотел, но и садиться в клятую машину – тоже. Ну типа вдруг Клод давно выяснил, почему его брата грохнули, и решил грохнуть меня в отместку?

Вдох-выдох. Топ-топ.

Я дал отбой и двинул вперёд. Но меня дёрнули за капюшон и приобняли. Машина резко сорвалась с места.

– Вот уж не знал, что наш зайчонок синий от чёрного не отличает, – выдал Серафим. – Хотя тут темно. Идём, я припарковался с той стороны.

– Повтори.

– Чё?

Я ж не мог признаться, что прислушиваюсь к его картавости, – и тупо пожал плечами.

– Тебя домой закинуть? – спросил Серафим. – Или разговор долгий будет?

– О чём ты?

– Будет тебе, ты ж меня зачем-то хотел увидеть. Ну так жалуйся – я внимательно слушаю.

Мы сели в маленькую, явно девчачью «аксолотль». Серафим опустил стекло, закурил, а я боялся заговорить про Чарли. Его ж и так держали на прицеле, и если б я ляпнул, что с ним могут возникнуть проблемы, проблему бы решили быстро.

Короче, я не знал, как начать, и пошёл издалека:

– Сегодня тест одну полоску показал. Я звездец перетрухнул, напредставлял, как меня в исправительный центр сошлют.

– И чё в итоге?

– Ну я ж тут с тобой, а не в палате правопорядка. Тест переделали – всё ладно. Но я вот подумал: а если чё-то не так пойдёт, вы мне поможете?

Серафим затянулся, выдохнул дым в окно, а ветер зашвырнул всё обратно вместе с клятой моросью.

– Я, дружок, хоть сейчас могу помочь: подадим апелляцию, соберём комиссию, сдадим квартальный тест, который покажет, что ты не наркозависимый. Ограничения и все сопутствующие пометки с тебя снимут, но снова вызовут на допрос, потому что паладинам будет крайне интересно, что же ты утаил, раз даже объявил себя наркоманом. И чё ты им расскажешь – про Питера Эванса?

В глазах его читалась враждебность. В зелёных, кошачьих, как сказал Чарли, глазах. Мур-мяу, чёрт возьми.

– Я не замечал, что ты картавишь, – ляпнул я.

– Это-то при чём?

– Ты прям мурлыкаешь.

– Ты умом, что ли, тронулся?

Серафим смял сигарету и выбросил её в окно. А я сообразил, что говорить про Чарли тупо и опасно. Да и важнее сейчас был Клод.

– Слышь? – позвал я. – Ты знаешь, чья это была машина?

Серафим порылся в пачке, будто у него там был целый ассортимент, достал сигарету, прикурил. И уставился на меня с явным нежеланием вдаваться в подробности.

– Это был Клод Фокс, – сказал я.

Серафим никак не отреагировал. Я продолжил:

– Он извинился за своего брата и назначил личную встречу, типа ко мне у него претензий нет, но есть вопросы к вам. Типа надо бы разобраться в ситуации, чтоб избежать напрасных жертв. А если я не приеду, он не будет ни в чём разбираться. Чё происходит? Меня убить хотят?

На удивление, слова прозвучали хладнокровно, будто это шутка на хрен. Я просто не хотел верить в серьёзность опасности и ждал, что Серафим скажет, типа всё ладно. Мне это было важно. Но он пялился молча и задумчиво.

Я трухнул и жалобно переспросил:

– Меня хотят убить?

Серафим огладил руль – зажатая в пальцах сигарета дымилась. А у меня в памяти заскакали жуткие моменты: всё то дерьмо, что пришло в мою жизнь вместе с «Пустошью». И ярче всех мелькали три картинки: Роджер Фокс с простреленной башкой, изувеченное тело Грика и чёртов Питер Эванс в луже собственной крови. А потом накатил отупляющий ужас, тот самый леденящий шепоток смерти. Меня затрясло и затошнило.

– Не знаю, – тихо выдал Серафим и глянул на меня настороженно. – Семейка мелкая, ничем важным не занимается – вряд ли у них есть поддержка. Играть по-крупному побоятся.

Он стряхнул пепел за окно, следом бросил сигарету и поднял стекло. Я вздрогнул.

– И чё теперь?

Серафим пожал плечом, огладил руль и завёл двигатель.

– Если б, дружок, тебя хотели убить, то не расшаркивались бы, не звонили и не вели бестолковые беседы. Подкрались бы сзади и оглушили. Чё-то выведать хотели. Или, может, подстраховаться: семья, знаешь ли, внимательнее слушает, когда кто-то в заложниках. Но перемудрили. Теперь сильнее будут бояться, потому что подопечных лучше не трогать. Дай нам немного времени – мы всё обыграем: выставим их неправыми и по закону казним.

– По закону?

– Да, зайчонок, по закону. По нашему кровавому закону. А пока будь осторожен, договорились?

Чёрт возьми, как же у него всё было легко и просто: раз-два – и рассчитались. Может, он чуток и беспокоился, но виду не подавал. Наверно, меня пугать не хотел, но я прекрасно понимал, что к чему. В башке так и крутилась та фраза: сегодня я их пристрелил, а завтра меня кто-нибудь пристрелит. Видать, так было проще: жить бабочкой-однодневкой, а других считать всего лишь мешком с мусором. Но меня такие мысли пугали до задницы.

– А если, ну… Если так получится?

– Как?

– Ну типа…

Серафим вздохнул, совсем как папаша сжал переносицу, откинулся на спинку кресла и обеими руками взялся за руль. На экране мелькала иконка авторизации.

– Убьют они тебя вряд ли. Но если поймают, будь покладистым, понял?

Я кивнул. Он тоже покивал, ввёл пароль и приложил палец к сканеру – ИИ разблокировал доступ, и мы наконец поехали. Было душно, в башке хороводили ужасы, типа меня украдут, изувечат и всё такое. А мне вовсе не хотелось умирать, тем более в муках.

Чёрт, если мне выпадет такая доля, пусть меня тупо пристрелят.

Мы прикатили в «Пустошь», и я обеспокоился, хоть до девяти было примерно два с половиной часа. Но случиться могло что угодно, даже клятый апокалипсис. Оставалось надеяться, что Костолому и остальным не насрать на мой комендантский час.

В кабинете был полный состав: Костолом, Матвей и Саня – кажись, нас ждали.

– Здравствуй, цветочек, – с притворной любезностью выдал Костолом и спросил у Серафима: – И насколько всё плохо?

– Пока непонятно. Клод сегодня Лютику звонил: извинялся за брата и зазывал на встречу. Угрожал в случае отказа тут же нам отомстить.

– Да мы месяц назад должны были с этим закончить, ты просчитался! – укорил Саня.

– Да кто ж знал, что они такие тупые и медленные?

– Они не тупые, – сказал Матвей, – они искали наши уязвимые места. Нашли. И ждали. Вот и дождались. Полагаю, будут провоцировать.

– И где нам тепе́рь его прятать? – спросил Саня, указав на меня.

Теперь?

– Вы чё, гоните? – опешил я и обернулся к Серафиму. – Ты нарочно меня в наркологичку упёк? Нарочно не стёр ту запись?

Я кинулся на него, но Саня меня перехватил. Обезвредил как не хер делать и вжал в стену.

– Веришь – нет, упёк он тебя туда для твоего же блага, – выдал Костолом. – Но так совпало, что и нам это было на руку. Отведи его в зал, пусть чай с ромашкой выпьет.

Саня вывел меня в зал, усадил на стул у бара, велел Велесу за мной приглядывать и двинул обратно в кабинет. А мне хотелось быстрее свалить, но после звонка Клода было ссыкотно – пришлось подчиниться.

Хрен знает сколько времени прошло, чай давно остыл, а я всё крутил чашку и слушал, как она поскрипывает о блюдце. Потом припёрся Серафим, сел на соседний стул и закурил.

– Веся, налей минералки, – попросил он.

Велес подал минералку с долькой цитруса, забрал сигарету у него изо рта и потушил.

– За баром не кури.

– Прости.

Велес свалил, а Серафим снова закурил, выпил минералку и глянул на меня.

– Мне надо было тебя спрятать, – выдал он. – И подлечить.

– Ты мне всю жизнь этой отметкой засрал.

– А чё мне было делать?

– Да лучше б украл меня, как маньяк, и в подвале запер.

Серафим хохотнул, рукой пошарил под стойкой бара, потом перегнулся и отыскал бутылку минералки – стряхнул со стакана дольку цитруса и налил себе ещё.

– Знаешь, за чё Костолом мне долг выкатил? – спросил я.

Серафим выдохнул дым и вопросительно вскинул подбородок.

– За арест в Лучинске. Потому что ты трубку не взял, когда Макс звонил.

– Ты чё, меня обвиняешь? – усмехнулся Серафим и опешил. – Да будет тебе.

– Если б ты ответил, то по-любому всё решил, а Костолом ничё не узнал. А теперь у меня долг – и виноват ты.

– Да с хера ли?

– Тебе нужно было тупо ответить на звонок.

– Какой же ты засранец. Ещё раз обвинишь меня, пешком домой пойдёшь.

Серафим остановился у подъезда, первым вышел из машины и проводил меня до самой квартиры. И пусть его осторожность распаляла мои собственные страхи, я был ему благодарен за клятую безопасность. Хотя прекрасно понимал, что нас обоих могли запросто пристрелить.

– Чё им надо? Разве Фокс получил не по заслугам?

– Да всё с самого начала вышло херово. Мы думали: обычный извращенец. А потом в «Пустошь» подъехала с расспросами троица, представились семейкой Фокс, фоткой этого Роджера нам в морды тыкали. Повели себя невежливо, Костик и послал их на хер. Сказал, что записей нет. А они, видно, думают, что мы чё-то прячем.

– Чёрт возьми, когда ж это дерьмо кончится? Пообещай, что со мной ничё не случится.

– Не могу.

Папаша не знал про «Пустошь» – папаша ничегошеньки не знал. И каждый вечер меня проверял паладин. Может, и в течение дня за мной следили, и не только по транспортной карте. Серафим не мог меня тупо спрятать или ходить со мной за ручку – не мог гарантировать безопасность.

И на хрена меня из наркологички так не вовремя выписали?

– Ну хоть обещай, что не скинешь меня кочегару как мешок мусора.

– Пообещать – значит, признать такой исход, а я облажаться не готов.

– Вот ты говнюк!