2. Контроль

Сегодня я окончательно возненавидел школу. Мало того что моя паранойя вознеслась в высшую степень, ну типа что все обсуждают меня и осуждают, так ещё Задница подловила и отчитала за то, что я не отрабатываю наказание, – хотя ортез с руки до сих пор не сняли! – и, не слушая возражений, влепила мне дисциплинарное в расписание. А на фоне всего творящегося звездеца маленькое неповиновение могло превратиться в проблему. И если бы директриса и встала на мою сторону, то Задница бы точно её убедила, что я трудный в обращении и надо сдать меня в спецшколу. Но в выпускном классе вроде как это было невозможно – только прямиком на коррекционный курс длиною в два года.

На седьмом уроке нас повели в актовый зал, типа там припёрлись из какого-то фонда. Они два часа вещали про здоровый образ жизни. Про ответственность для несовершеннолетних и их родителей за распитие, за подделку лицензии, за незаконное распространение. Про вред алкоголя, про облитерацию кровеносных сосудов, микроинфаркт, микроинсульт и гангрену конечностей. А потом про наркотики. Тут мой пульс подскочил до верхней границы: мне казалось, что все в зале уставились на меня, и я еле досидел до конца этой пытки.

– На стадион или на тренажёры? – спросил Гога.

– Ё-моё, вы слышали? – воскликнул Чарли. – Не, парни, я больше не курю. Давайте на тренажёры, о здоровье подумаем.

– У меня репетиция, – заныл Ромка и скривил недовольную рожу.

– А я к Заднице. Она мне дисциплинарное в расписание воткнула.

– Вот сучка, – хохотнул Гога. – Ну мы тогда пойдём, а вы подходите. Ты, Игорь, с нами?

Ваккате молча кивнул и сразу двинул к лестнице. Чарли и Гога – за ним.

– Подожди меня, вместе пойдём, – попросил Ромка.

– Ладно.

Пока Задница ворчала, проверяя чьи-то работы, я понятия не имел, чем себя занять. Ровные бледно-жёлтые стены, без единого пятнышка быстро наскучили. Я сначала пялился в окна, выходящие в коридор, потом – на улицу. Ни там, ни там ничегошеньки интересного не было. А Задница всё бухтела о том, что дети пошли тупые и ленивые.

– Вы, наверное, и не знаете, какой вклад внёс Муромский! – воскликнула она и уставилась на меня.

– Он сочинял торжественные манифесты для поддержания оптимистичного настроя на ковчегах. Разжигал в сердцах людей веру в счастливое будущее, хотя никто на тот момент понятия не имел, пригодна А́ккера для жизни или нет. Ещё он писал романсы и фельетоны. И именно его подозревали в фальсификации дневников Тео Майерса, хотя Муромский умер за полтора десятилетия до первой высадки. А если вы про трактат о научно обоснованном отрицании религии, так ведь доказано, что он его не писал.

Я на всякий случай оскалился, ну типа вдруг Задница взъестся, что я тут умничаю. Но она медленно кивнула и выдала:

– Похвально, Стокер. Но грустно, что такой образованный симпатичный юноша так грязно выражается. И уж тем более грустно из-за вашей ситуации с наркотиками.

Меня окатило кипятком, рожа невыносимо горела, а пульс грохотал громче мыслей. Я тупо таращился на Задницу и понятия не имел, какого хрена она решила в воспитателя поиграть. Ну типа зачем иначе эту тему начинать?

– Я не буду обсуждать это с вами, – осторожно сказал я.

– Вы зря закрываетесь от тех, кто хочет вам помочь. У вас сейчас какие ограничения?

Мне стало дико стрёмно, но я прекрасно понимал, что свалить не получится. Уж Задница бы позаботилась о дополнительном наказании. Ей, кажись, не терпелось взять надо мной командование, вон как уцепилась за клятую наркологичку.

– Я уважаю решение вашего отца дать вам шанс, – продолжала она, – но на его месте позаботилась бы о вас более строго. Конечно, важно, чтобы вы осознанно подошли к этому вопросу, осознанно боролись с искушением. И всё-таки коррекционный курс, я считаю, пошёл бы вам на пользу.

Она пялилась так, будто ждала немедленного согласия, но я ужаснулся и мрачно выдал:

– Как замечательно, что решать не вам.

Задница вздохнула и наконец отвалила. А я уставился на ортез в раздумьях: снять или нет? Он фиксировал кисть полностью, так что шнурки невозможно было завязать, куда уж буквы писать. До планового приёма оставалось всего несколько дней. Да и на ночь я руку тупо бинтовал. Ничегошеньки бы не случилось из-за небольшой нагрузки, но, чёрт возьми, девяносто две строчки за пятнадцать минут я бы всё равно не осилил.

Короче, со звонком я сдал бланк и свалил. Ромка застрял на своей репетиции, типа их оставили ещё на два урока: кто-то там заболел, а кто-то реплики не выучил. В общем, руководитель был в ярости и заявил, что репетировать они будут до потери пульса. Я попрощался и двинул домой за костюмом – у меня как раз было время, чтоб разминуться с матерью Ив. А потом вспомнил про транспортную карту, и на душе потеплело – тащиться до Керамического пешком вовсе не хотелось.

Я доехал до восьмой школы и потопал до Агаты Романовой. Почему-то приятно было думать, что Ив каждый день ходит тем же маршрутом, будто это роднило нас, делало чуточку ближе. И тут же одёргивал себя, потому что мы больше не были парой, потому что я сделал ей больно и не заслуживал её и потому что этим маршрутом ходили сотни людей.

На Агаты Романовой было до хрена чисто и аккуратно. Автомобили оставляли в многоуровневом паркинге в конце улицы или загоняли на территорию таунхаусов. Таунхаусы все были одинаковые, чёрно-белые, как нотная тетрадь, с зашторенными панорамными окнами, ухоженными газонами и ажурными заборами. Но я никогда не терялся, всегда точно знал, который дом Ив. Топал к нему безошибочно, будто по ниточке путеводной. Вот и теперь вроде задумался, но остановился у нужной калитки.

Было начало седьмого. В кухне горел свет. Оставалось надеяться, что хозяйничала Ив, а не её мать.

Я не вспомнил номер квартиры – пришлось набирать с мобильника.

– Привет, Люций! – радостно ответила Ив.

Тут же раздался стук в стекло – она махала мне с окна.

– Поднимайся, – позвала она. – Мама ещё не вернулась. Мы даже успеем попить чай, я как раз варю цитрусовый. Квартира четыре.

Она дала отбой и скрылась из виду.

Весь первый этаж был чудесно украшен к Новому году. На двери висел венок из искусственных еловых веточек с шарами и ленточками – он пах елью. Перила наверх опутывала хвойная гирлянда с красными шариками и тихо мерцающими диодами. На столике в гостиной стояла композиция в корзинке: шишки и всё такое. Короче, всюду горели гирлянды, висели шарики, пахло хвоей, цитрусами и праздником. Пахло уютом. А у нас с папашей ни хрена не было готово.

– Ого, какой классный костюм! – ахнула Ив, ладонью проводя по ткани.

– Тётя подарила.

– Твоя тётя определённо знает толк в моде. И жилет какой классный.

– Только без жилета, я в нём задохнусь!

Ив озадаченно округлила глаза и рассмеялась.

– Ты чего, Люций, его же можно расслабить. Просто тётя твоя затянула почти на максимум.

Конечно, затянула – она ж чокнутая извращенка и малость садистка. Ничего удивительного в её замашках и выходках не было. Вот если б она внезапно стала образцом для подражания, я бы первым позвонил в психиатричку.

– Идём, руки вымоешь на кухне. Я сварила чай по новому рецепту.

Ив сияла и вела себя так, будто мы сотню лет знакомы. Ей было комфортно, или же она старательно притворялась, но мне не хотелось разбираться в её чувствах, и я охотно верил, что всё ладно.

В центре кухонного стола стояла пузатая синяя ваза на кружевной салфетке, в вазе – композиция из веток, сухих цветов и бумажных фонариков.

– Вафли мама пекла, – с нежностью сказала Ив.

Интересно, когда Нинка вернётся?

Я вздрогнул от лёгкого звона: Ив поставила чашку на блюдце и скривила морду.

– Фигня какая: горький получился, – расстроилась она. – Я же всё по рецепту делала.

– Рецепты часто врут. Прости, мне надо идти.

Спортивный сквер с тренажёрами был в Центральном районе, недалеко от площади Первых Колонистов. Тут же был Лесной комплекс, где жил Серафим, и я очень надеялся его не встретить. Мне вообще никого не хотелось видеть – особенно папашу. И пока такая возможность была, я ею пользовался.

Пацаны катались на маленькой детской карусельке – как только влезть туда умудрились? Крутилась она так быстро, будто на хрен центрифуга для подготовки космонавтов. Пацаны визжали, умоляя их остановить. Но я стоял в сторонке и тупо наблюдал – они ж по-любому в смазанном пятне мира не могли меня разглядеть.

Короче, через несколько минут каруселька наконец замедлилась. Чарли и Гога рухнули на землю, Ваккате осторожно сполз следом. А Ромка так и сидел, лбом уткнувшись в поручень. И как он припёрся вперёд меня, ныл же, типа до умопомрачения репетировать придётся. Видать, пораньше отпустили. А вот башку теперь отпустит не скоро.

– Ё-моё, как же плохо, – простонал Чарли.

Он лежал на боку, свернувшись в клубок и схватившись за голову. Ваккате тихонечко скулил, валяясь рядышком. Гога сумел сесть, а Ромка заблевал всю карусельку.

– Вы вообще задумывались, как до таких лет дожили? – спросил я.

– Ой, Стокер, чтоб тебя!

– Это всё Чарли выдумал, – пожаловался Ваккате. – Напрасно я согласился.

– Пацаны, мне плохо, – ныл Ромка, когда наконец слез с карусельки.

Хрен знает сколько времени они в себя приходили – мне их даже стало чуточку жаль. Первым очухался Ваккате, сел рядом со мной и тяжело выдохнул. Башка, видать, его ещё донимала, потому что он привалился сбоку и мордой уткнулся мне в плечо. Следом поднялся Чарли, тоже сел на скамейку. А Ромка и Гога, кажись, никак не могли выиграть у вестибулярного аппарата.

– Мне так на мозги давит, аж больно, – пожаловался Ваккате.

– Меня тошнит, – подхватил Чарли.

– Мне бы встать, – простонал Гога.

Он дополз до скамейки, я помог ему сесть. Но мир, видать, был злым и стремительным – Гога тут же башкой рухнул мне на колени и закрыл глаза.

– Мне и после пьянки не было так плохо, – сказал он.

– Да, парни, зря мы на сраную карусель полезли, – согласился Чарли.

– А ты: быстрее, быстрее! – злился Ромка.

– Я ж не знал, что она так разгонится.