В оформлении обложки использована картина Анри Руссо «Мечта» (Le Rêve, 1910)

© Éditions Grasset & Fasquelle, 2024

© В. А. Фридман, перевод, 2026

© Клим Гречка, оформление обложки, 2026

© Издательство Ивана Лимбаха, 2026

* * *

Все есть реальность и метафора.

Кристина Кампо

Несчастный! О, не узнавай, кто ты!

Софокл. Царь Эдип^[1]

Я сорвал этот вереск лиловый,

Осень кончилась, значит – в путь.

На земле нам не встретиться снова…

Запах времени, вереск лиловый,

Но я жду тебя. Не забудь.

Аполлинер. Прощание^[2]

Посвящается моему отцу Люку Герра

1

Он умер в тот день, когда в панорамное окна лился яркий свет из сада. Стоял солнечный день – и вот мои руки бесконтрольно перелистывают страницы словарей, покидают одну комнату, оказываются в другой, в зале на втором этаже, где проводят выпускные школьные экзамены, и в секторе гуманитарных наук. Мои руки проплывают над лестницей, над рядами стульев, несут один, два, три, четыре тома, я толкаю спиной двери, они хлопают, потом с похожим звуком падают на стол книги в твердых переплетах. Он умер, когда сломался карандаш, который не справился с магией слов, – я это помню.

Я прочла электронное письмо и покинула зал, спустилась по лестнице и направилась к выходу,

– Мадемуазель?

открыла распашные двери, двери в холодную синеву,

– Желаете ее взять?

в город сумок, рюкзаков,

– Желаете взять эту книгу?

которые бегут, втискиваются в трамвай.

Я оставила книгу и прошла по заваленной окурками лестнице из трех ступеней, по «зебре», по улице от Библиотеки Дени Дидро до входа в телефонный переговорный пункт,

– Можно отсюда позвонить, можно позвонить?

– Да, да, третья кабина.

протерла телефонную трубку, набрала номер,

«Анна,

повесила трубку,

и теперь следила за собственными ногами, они лавировали между автомобилями, одна машина затормозила,

твой отец умер».

– Красный свет, черт, красный же! Не видишь, что идешь на красный?

затормозила в двадцати сантиметрах от меня, я смотрела под ноги на асфальт.

– Вот больная!

Апрель сменялся маем на широком проспекте с библиотекой и с трамваем, идущим к университету. Апрель сменялся маем, когда я, почти повесив трубку, услышала, как мои тетя и дядя настойчиво просили меня зарядить телефон и поскорее перезвонить. Апрель сменялся маем в переполненном вагоне метро, на линии Б, и у банкомата, рядом с которым я достала свою карточку.

ЛИМИТ снятия наличных – 20 евро

Я вытянула банкноту в десять евро. Наблюдавшему за мной бродяге сделала знак, мол, все будет хорошо, и ухватилась за дверную ручку бара на площади Жан-Масе. Находясь снаружи, клиентов в нем было не разглядеть – угадывались только силуэты, а еще очертания серого кассового аппарата. Я подала банкноту, взяла чек, попросила разрешения немного зарядить аккумулятор мобильника.

– Эта?

– Нет, в глубине зала, эта не работает.

Подключив телефон к розетке возле столов, пропахнувших пивом, вином и горькой настойкой, я смотрела на улицу и на свои руки, на клочок бумаги, на город через затемненные стекла; я смотрела на свои дрожащие руки,

12 сообщений

шагая вдоль трамвайных путей, по улочке рядом с набережной, на которой стоит университет, вдоль других трамвайных путей – маршрута Т2; вот и Рона с покачивающимися на ней баржами, с лионской публикой и вечерними гуляньями, на газонах толпятся студенты с банками пива в руках и сигаретами в зубах. Я прошла по зеленому мосту

по набережной Гайтон

мимо магазинов с чистыми стеклами

прошла через Сону

по красному мосту

мимо церкви Сен-Жорж

оказалась на брусчатке площади Сен-Жан: вход в собор, тяжелая деревянная дверь, выкрашенная в красный цвет, ряды стульев, склонившаяся над младенцем Иисусом Мадонна, перед ней – алтарь, свечи на нем затухают, стоит хлопнуть дверью.

– Я убила своего отца, – сказала я собиравшему огарки старику, который силился напрячь слух.

– Простите?

– Думаю, я убила своего отца.

– Простите, не слышу я, не слышу. Сейчас здесь никого нет, чтобы вам помочь. Приходите в другой раз пораньше.

Он порылся в карманах.

– Не слышу, мадемуазель, мне жаль, очень жаль, но я не слышу. Я забыл слуховой аппарат. Вы в порядке? Придите завтра. Завтра в одиннадцать часов тут кто-нибудь будет. Или… если можете, поднимитесь в Фурвьер^[3]. Воспользуйтесь фуникулером, тут совсем рядом.

Старик потер себе пальцами лоб, будто пытаясь что-то придумать, потом взял меня под руку и повел к большим дверям, вон из церкви.

– Там, по левую сторону от площади, видите? Вы видите? Там внизу метро и рядом фуникулер.

Он наклонился и внимательно взглянул в мои затуманенные глаза, теперь держа меня за локоть обеими руками.

– Точно все в порядке, детка? В Фурвьере кто-нибудь есть, я уверен. Отправляйтесь туда сейчас. Если прямо сейчас, то кого-нибудь да найдете.

Мимо церкви проезжал велосипед. На ватных ногах я спустилась по ступеням на брусчатку площади Сен-Жан, неслушающимися руками взяла телефон и ввела номер предоплаченной карточки мобильной связи^[4].

– До тебя не дозвониться. Вот уже два дня, Анна. Понимаешь? До тебя не дозвониться.

И слова сменились другими, которые я не услышала, как только что не слышала, не замечала ничего вокруг: ни золотую, подернутую дымкой фи-гуру Пресвятой Девы на Нотр-Дам де Фурвьер, ни кольцевую развязку рядом с садом, ни разрытую землю, ни вой сирены, который

– Твой отец умер…

пробирает до костей,

– И мы не сможем…

этот вой сирены…

– Алло? Не слышу, мне ничего не слышно. Алло? Что не сможем?

– Тело! Вероятно, мы не сможем репатриировать тело твоего отца.

Вокруг площади Сен-Жан неспешно бродили многочисленные туристы. Вечерело, сгущались сумерки. У входов в бары толпился народ, рассаживался, откидываясь на спинки стульев; в моем рухнувшем на сиденье теле

– Я сплю, мне это снится.

все кричит, а я не нахожу слов, в голове не укладывается, что на другом конце света умер мой отец и, возможно, я никогда его не увижу.

Я убила своего отца.

Мне улыбается какая-то прохожая. В телефонной трубке голос дяди, и орет он так же, как мой отец:

– Всё очень серьезно, Анна. Ты должна приехать. Должна приехать сюда. Должна приехать немедленно.

– Но как он умер? И почему, почему нельзя забрать тело, и почему, почему мне не говорят, от чего умер мой папа?

– Найди попутчиков с автомобилем или отправляйся поездом, но приезжай. И поскорее.

Я нажала кнопку «завершить вызов».

Как мне поехать, и главное – когда? А ведь сейчас каждая минута, каждая секунда на счету. Обратиться за помощью к родственникам? Но к кому? К тете с дядей, которые удивятся, что у меня и пятидесяти евро нет? Невозможно. Да и как рассказать о своей нынешней жизни?

Я покинула площадь Сен-Жан, или она сама меня прогнала. Она вытолкала со своей брусчатки мое тело с будто содранной заживо кожей, вытолкала его на проспект Адольф-Макс. Пока я соображала, куда идти и как пробраться сквозь поток съезжающих с моста машин и велосипедов, зазвонил телефон.

– Анна, Аннабелла…

Это был Стив, друг по французскому лицею в Дуале^[5]. Здесь, на проспекте, его голос смешивался со всеми прочими и, казалось, принадлежал незнакомцу, его голос, как и вой удаляющейся сирены, звучал словно где-то не здесь.

Стив мне что-то говорил, и я отвечала очень-очень быстро, будто боялась случайно попросить необходимые мне деньги, не меньше пятидесяти евро, боялась рассказать, что мне нужно выбрать поезд, добраться через Бордо или Ангулем до Руайана. А там меня встретят, за мной приедут тетя с дядей.

Я предпочла прервать разговор.

В восемь часов стемнело, и Сона стала мрачной. Наступившая ночь сделала все свинцовым: воду в русле реки и фасады домов, воду в русле реки и уличный гул, где больше не различались звуки машин, ночь обернулась водой: еще чуть-чуть – и все утечет, во всяком случае, будет упущен завтрашний день, если я не найду решение прямо сейчас или через мгновение, что спасет потерянные минуты, – то самое мгновение, которое сейчас ускользает из моих рук.

Я пролистала список контактов. Набрать кого-нибудь из школьных друзей? Нет. Бывшего любовника, не важно, кого именно, первого попавшегося, который помнил бы меня, а я его? Нет. Перезвонить Стиву? Нет. Перезвонить моему дяде Антони?

Стоило мне сунуть обратно в карман телефон, как он завибрировал.

Пришло сообщение от Габриэля, который вот уже два часа меня дожидался. Я о нем забыла.

Этим утром я улыбнулась и обняла его, сомкнув руки у него за спиной; я тянулась к его губам, которые были слишком высоко и старались не встретиться с моими, – Габриэль не хотел даже смотреть на меня, не то что целовать. Он говорил серьезным тоном,

– Аннабелла, я хочу с тобой кое-что обсудить.

пока я посмеивалась,

– Хорошо, любовь моя, мы поговорим, о чем хочешь, но сначала…

– Надо поговорить.

– …поцелуй меня. Ну что ты дуешься? Поцелуй же меня… Сегодня вечером я уйду из библиотеки ровно в шесть, специально чтобы поговорить с тобой.

– Ты всегда задерживаешься.

– Сегодня не задержусь.

я вглядывалась в его губы, которые не собирались меня целовать, а он смотрел на меня так, словно я опять лгу, словно я перестала быть той Аннабеллой, какую он любил.

Габриэль ждал меня, не зная, что у меня умер отец. Ждал в другой стороне от площади Сен-Жан.

Я сделала круг, пройдя по проспекту Адольф-Макс, набережной Фюльширон и улице Дуайенне, лишь бы не идти к себе – туда, где меня ждал он, Габриэль, с копной вьющихся волос, одевающийся как подросток, всегда в расстегнутой рубашке, накинутой поверх футболки, в одних и тех же джинсах с понедельника по пятницу, – туда, где меня ждал с непроницаемым лицом принявший решение Габриэль.

Возвращаться домой мне не хотелось. Вернуться означало раз и навсегда принять, что мой отец умер и что вместе с сегодняшним днем, который погаснет, когда я натяну на себя одеяло, закончится и жизнь отца.

Габриэль ждал меня на другой стороне улицы и больше мне не улыбался. Я подошла к нему, протягивая руки.

– Я только из библиотеки. Пройдемся немного?

Ожидавший меня у дома Габриэль знал, что мой отец мертв, но для Габриэля он умер не сейчас, а гораздо раньше: я ему сказала, что похоронила отца четыре года назад, – два года лжи и любви. Габриэль отталкивает мои руки.

Я кладу их ему на бедра, но он их сбрасывает – и тьма ложится на мое лицо, тьма, которая вскоре накроет меня всю.

– У тебя есть мобильный телефон: если опаздываешь, можно отправить сообщение. Это совсем не трудно. Ты над всеми издеваешься. Точно, я сейчас это понял. Тебе нет дела до других. Ты думаешь только о себе. Анна, нам надо прекратить встречаться. Прямо здесь и сейчас. У меня больше нет сил, я больше не могу.

– Мне нет дела до тебя, потому что я опоздала? Ты бросаешь меня, потому что я опоздала?

Я пытаюсь удержать его обеими руками:

– Подожди, присядем на пару минут. Подожди, давай поговорим. Пожалуйста, умоляю тебя, подожди две минуты.

– Я бросаю тебя, потому что не понимаю, кто ты на самом деле.

– И могу я узнать, в чем ты меня упрекаешь?

– В чем я тебя упрекаю? Серьезно? Ты хочешь знать, в чем я тебя упрекаю? Разве мы об этом не говорили? О твоей забывчивости, незрелости? Ты серьезно хочешь, чтобы я повторил тебе это в сотый раз? Кстати, у тебя в почтовом ящике лежало напоминание о необходимости заплатить за электроэнергию. Надо забирать почту. Ты планировала мне об этом сказать или собиралась ждать до тех пор, пока не запахнет жареным настолько, что я сам приду и все оплачу? Я пытался тебе помочь, но думаю, это выше моих возможностей. У меня больше нет сил.

– У тебя больше нет сил.

– Да, больше нет сил.

– У тебя больше нет сил на меня.

– Именно так, и это печально, ведь я сейчас ухожу от женщины, которую люблю.

– Ты уходишь от меня несмотря на то, что любишь.

– Мне надо идти.

– Да, уходи.

Как мне было ему сказать?

что мой отец умер, теперь по-настоящему, и что в тот момент, когда я положила ему на бедра руки, которые он оттолкнул, это была правда, в кои-то веки раз, впрочем, могла ли смерть моего отца изменить его решение,

ведь он уходит от меня,

потому что я лгу,

потому что всегда опаздываю,

потому что мне нет дела до других.

Он ушел в сторону проспекта Адольф-Макс, а я осталась стоять, свесив руки вдоль тела.

Я поднялась по лестнице и закрыла выходящие во двор окна – обычно их не трогали, если только не собирался дождь или не выдавалась холодной ночь, – закрыла тяжелые окна с ржавыми ручками, одно за другим, на всех лестничных площадках.

Маленький оранжевый дом, в котором я жила, стоял напротив ночного клуба «Тата Мона», работающего до утра.

Я часто в нем танцевала.

Это было раньше, до важного года с аттестационными экзаменами, которые мы ждали с начала обучения в университете, ждали всегда, – в этом году нужно было браться за ум: ходить в библиотеку, не пропускать занятия, вести размеренную жизнь, развешивая дома по стенам и даже над кроватью стикеры с заметками.

Я поднялась по лестнице, понимая, что упустила все – внутреннее спокойствие, но в первую очередь любовь, – толкнула дверь своей квартиры-студии, взяла глубокую тарелку, оставленную утром на столе, моя жизнь кончилась – и эту тарелку больше никогда ничем не наполню я прежняя, которая без умолку, несколько надменно сдувая в сторону мешающую прядь волос, говорила о планах на будущее, находясь в полной уверенности, что Габриэль будет любить меня всегда

и что мы заведем детей,

когда я стану преподавателем.

Я швырнула тарелку с остатками скисшего молока в раковину и уловила из коридора звук

шагов,

а ведь я не слышала ничего ни когда брела по улице, ни потом, поднимаясь по лестнице и открывая дверь.

Девушка на лестничной площадке вздрогнула и улыбнулась, но улыбнулась обеспокоенно, почти с тревогой – она увидела мои пылающие щеки и красные глаза, которые я больше не прятала.

– У меня умер отец.

Эта фраза вырвалась сама, зачем-то я сказала ее совершенно незнакомой девушке,

– У меня умер отец.

может, из-за ее непонимающего взгляда: я скло-нила голову ей на плечо, хотя никогда раньше ее не встречала, никогда не разговаривала с ней, она обычная соседка – из тех, кого иногда заприметишь по дороге к метро или увидишь на пробежке, неизменно в наушниках, – а теперь я обнимаю ее за шею.

– У меня умер отец. Это странно, но я думаю, что и сама хочу умереть.

– Может, вам надо присесть?

Чтобы открыть дверь, ей пришлось поднять мою голову, но руки, которыми я продолжала цепляться за нее, она не оттолкнула, возможно, не осмелилась.

– Присядете? Сделать вам чаю? Или хотите воды, хотите чего-нибудь? Хотите чаю?

Смущенно повторяя эти слова, она пыталась поймать мой взгляд, который я не отрывала от пола.

– Сядьте, пожалуйста, садитесь сюда.

Она поставила сумку на кухне рядом со столом, куда подвела мое тело,

– Посидите минутку.

которое обрушилось на стул.

– Мне, наверное, надо идти спать.

– Что вы, останьтесь, останьтесь ненадолго. Останьтесь на этот вечер.

– Не могу. Мне нужно на поезд, я должна ехать, должна обзвонить друзей, попросить их, должна занять денег, должна купить билет – мне столько всего надо сделать…

– Сколько вы хотите занять? Куда вам надо ехать?

Она присела на корточки, чтобы посмотреть мне в лицо и поймать мой взгляд.

– Мне нужно ехать, простите, я не хочу надоедать вам своими проблемами, я должна ехать.

– Вы не надоедаете мне, вы никому не надоедаете. Какой нужен поезд, куда вам ехать? Я могу помочь? Сидите-сидите! Меня зовут Орели.

Я посмотрела на протянутую мне руку.

– Анна.

Стены ее квартиры-студии были белее моих, яркие, после ремонта, увешанные фотографиями с каникул, из путешествий в кругу друзей, с возлюбленным, семьей. У меня дома не найти ни одного снимка Габриэля или отца: на посеревших обшарпанных стенах много фотографий – и на всех них я одна.

Она открыла шкафчики, порылась в грудах тарелок, – ее кухонный гарнитур цветовой гаммой перекликался с маленькой гостиной в серо-черных тонах, – достала чашки, чай, сахар, тарелку,

– Куда вам надо ехать?

на нее она положила пирог, в чашки со свисающими из них ниточками от пакетиков травяного чая налила кипяток; надо же – пирог,

– В Руайан.

– Хотите кусочек?

будто еда помешает рухнуть всему, отменит смерть отца.

– Не знаю, не знаю почему, я не должна была… Я представляла себе это, так часто желала, много, очень много раз, я хотела всем сердцем, желала, чтобы мой отец умер.