Часть третья

Теперь мы наконец можем обратиться к вынесенной в заглавие теме реплик и реакций (replies and responses)^[51], однако для этого потребуется определённое введение.

I

Ключевой особенностью «правильно построенных» (well-formed) предложений является их способность выступать в качестве самостоятельных единиц. Такие предложения можно вытащить наугад, затем написать на доске или напечатать на листе бумаги, и они будут сохранять свою интерпретируемость, поскольку слова и их порядок обеспечивают весь необходимый контекст – либо так кажется^[52].

Можно с уверенностью утверждать, что в способности изолированных, правильно построенных предложений передавать смысл для изучающих язык и отлично соответствовать многим задачам, которые ставят перед собой специалисты по теоретической грамматике (grammarians), присутствует определённый парадокс. Суть дела не в том, что, став на позицию теоретической грамматики, мы сможем извлекать смысл даже из отдельных, изолированных предложений, а в том, что только из таких предложений подобный подход и способен извлекать смысл. Более того, эти усилия невозможно предпринять без общего понимания их приемлемости и даже достоинства. Данные предложения функционируют в качестве иллюстраций, приводимых упомянутыми специалистами, хотя в силу остаточных последствий малоприятных упражнений на уроках в начальных классах многие люди конструируют в том же самом фрейме и собственные предложения^[53]. Чтобы извлечь смысл из этих языковых сироток (little orphans), необходим особый склад ума – ментальные установки человека, интересующегося лингвистикой, который ставит ту или иную лингвистическую проблему и использует для развития своей аргументации типовое предложение. Демонстрация и рассмотрение этих типовых предложений будут иметь смысл именно в этом особом контексте лингвистического исследования, и этот особый контекст можно обнаружить везде, где присутствуют филологи-педанты (grammarians). Но преподнесите один из этих великолепных самородков случайному прохожему или человеку, отвечающему на телефонный звонок либо пишущему письмо, и в среднестатистическом случае грамматически правильная конструкция предложения окажется не столь уж значимой. Возможно сконструировать такие сценарии, где подобное «сиротское» предложение будет иметь смысл – в качестве пароля, используемого двумя шпионами, неврологического теста на функционирование человеческого мозга, шутки в в исполнении пресловутых филологов-педантов и о них самих и т. д. Однако для этого потребуется изобретательность. Поэтому смысл предложений, используемых лингвистами, по меньшей мере частично черпается из институционализации подобного иллюстративного процесса. Как отмечает Ричард Гантер,

«если занять ещё более подозрительную позицию, то можно сформулировать следующую гипотезу: любые изолированные предложения, включая те, которые лингвисты нередко используют в качестве примеров в своей аргументации, в действительности не существуют за рамками определённого факультативного контекста, а исследование предложений вне контекста представляет собой изучение неких диковинных существ, с которыми мы научились умело обращаться» [Gunter 1974: 17].

Всё, что можно утверждать об использовании типовых предложений, можно применить и к типовым диалогам. Двухчастный взаимообмен – смежная пара – может предстать перед нами написанным на доске или напечатанным в книге без какого-то особого указания на исходный контекст, но всё равно остаться доступным для понимания. В таких взаимообменах содержится самодостаточный, «упакованный» смысл, что можно проиллюстрировать на уже приведённом выше примере:

A: – Который час?

B: – Пять часов.

Полагаю, что исследователи социального взаимодействия преподносят самодостаточные диалоги точно так же, как специалисты по теоретической грамматике преподносят примеры самодостаточных предложений, явно не смущаясь наличием у такого подхода определённых предпосылок. Впрочем, подобную свободу могут позволить себе не только интеракционисты. Люди, которые выступают с докладами или речами, не говоря уже об участниках обычных бесед, могут в той или иной мере по собственному усмотрению и в уместные моменты вставлять в свои высказывания загадки, шутки, остроты и «шпильки», исходя из допущения, что данные интерполяции будут обладать самостоятельным смыслом вне зависимости от контекста, в котором они звучат, а сам этот контекст, разумеется, должен обеспечивать их удачность или уместность. Например, совершенно разные говорящие могут с лёгкостью вставлять одну и ту же «изюминку» в начало или конец своих совершенно разных разговоров. Аналогичные возможности присутствуют в театральных пьесах, когда на сцене разыгрываются «всем известные» обмены репликами, то есть бойкие фрагменты диалогов, которые достойны повторения и могут воспроизводиться отдельно от драматического произведения, где они присутствуют.

В то же время следует отметить, что диалогический подход наследует многие ограничения теоретико-грамматического подхода, огрехи которого он, собственно, и был призван исправить. Речь идёт о таких огрехах, как отсутствие контекста, допущение, что фрагменты речевого общения можно анализировать сами по себе, в той или иной оторванности от всего происходившего в конкретное время и в конкретном месте.

Во-первых, отметим очевидный, но важный момент по поводу отдельных предложений. Воспроизведение какой-либо беседы в текстовой версии пьесы, в романе или в новостном сообщении о некоем реальном событии соответствует условию любого печатного текста – а именно: в печатном виде должно быть изложено (если не подробно, то хотя бы намёком) всё, о чём читатели ещё могут не знать и что требуется для понимания. Таким образом, реальное событие способно обладать релевантностью, без которой последующий разговор не имеет смысла. Но с учётом того, что данное событие преподносится на печатном носителе, дескрипция – письменная версия этого события – будет представлена в тексте таким образом, что разговор в ней перемежается со сценическими ремарками, то есть здесь перед нами субстанции из двух разных фреймов. Поэтому вставленные в материальный и интерперсональный антураж подсказки, направляющие интерпретацию, не отклоняются – по крайней мере, на первый взгляд. Тем не менее данные непроговоренные элементы, разумеется, в обязательном порядке перерабатываются таким образом, что превращаются в опору для соответствующей единообразной субстанции – письменного текста. Иными словами, опираться на подобную субстанцию как источник при анализе разговора – значит использовать материал, который уже прошёл систематическое преобразование в некий физический объект – печатное слово. Поэтому совершенно естественно искать в печатных источниках подтверждение уверенности в том, что важнейшим материалом речевого общения являются сказанные слова.

Полагаю, те же самые ограничения можно допустить и в отношении «коммуникативной импликатуры»^[54], то есть смыслов, транслируемых косвенными способами. Представляется, что, как и в случае с грамматическими двусмысленностями и индексалами, то или иное предложение из расшифровки разговора само по себе может использоваться в качестве педагогического примера того, что может подразумеваться, но не звучать в высказывании, транслироваться, но не напрямую – одним словом, в качестве примера различия между локутивным содержанием и иллокутивной силой. Но одного лишь такого предложения здесь, конечно же, совершенно недостаточно – требуется очертить те или иные элементы контекста (или возможных контекстов), для чего исследователи используют какие-то другие предложения. Именно эти вербальные сценические ремарки позволяют писателю обоснованно допускать, что читатель сможет понять суть текста, причём эти наброски сами по себе, как правило, не становятся предметом классификации и анализа^[55]