Erving Goffman

Forms of Talk

* * *

© ООО «Книгократия», 2026

«Поворот к языку» в версии Эрвина Гоффмана, или социологический набег на владения лингвистов
Предисловие переводчика

«Формы разговора», последняя книга Эрвина Гоффмана^[1], вышедшая незадолго до смерти её автора, обычно не включается в список главных «хитов» этого выдающегося мыслителя ХХ века через запятую с такими знаменитыми (и давно переведёнными на русский) работами, как «Представление себя другим в повседневной жизни», «Ритуал взаимодействия» и «Тотальные институты», и это вполне объяснимо. В конце 1950-х – 1960-х годах, когда были написаны эти принёсшие их автору прижизненную славу вещи, Гоффман был одной из главных «звёзд» американской социологии, но в 1970-х естественный процесс смены поколений исследователей и трансформация научных парадигм заставили его избрать самую очевидную (и, не исключено, самую эффективную в такой ситуации) тактику игры на чужом поле – от обороны. Рассматривая «Формы разговора» и другие поздние работы Гоффмана в самом широком контексте, можно утверждать, что они представляют собой реакцию на знаменитый «поворот к языку» – или лингвистический поворот – в социально-гуманитарном знании, начавшийся в середине столетия и окончательно состоявшийся к 1970-м годам^[2]. Если вспомнить известное сравнение социологии с боевыми искусствами, принадлежащее Пьеру Бурдьё, и рассуждения Рэндалла Коллинза о динамике борьбы за пространство внимания в интеллектуальном поле, то Гоффману пришлось искать особые приёмы защиты своей дисциплины в столкновении с оппонентом, завладевшим как минимум эмоциональным преимуществом. Искомой тактикой социолога, на чью территорию претендуют лингвисты, оказывается набег на их конвенциональную область (см. ниже) – стремительные разящие удары с последующим возвращением в собственный лагерь, которым предшествует скрупулёзный поиск уязвимых мест в наступательных линиях противника.

Как следствие, в довольно обширном пространстве между социологией и лингвистикой «Формы разговора» занимают весьма специфическую нишу, которую не так-то просто идентифицировать сходу. Прежде всего, это не работа – а точнее, сборник работ, учитывая структуру книги, включающей несколько совершенно самостоятельных текстов, – по социолингвистике, хотя она написана социологом, а её основная тематика, разговорная речь, будто бы является чем-то вроде интеллектуальной собственности лингвистов. Но, несмотря на обилие лингвистической терминологии и глубокое погружение в лингвистическую проблематику, Гоффман всецело остаётся в рамках социологии, хотя для многих социологов «Формы разговора» наверняка окажутся весьма специфическим чтением – именно в силу большого объёма инородного для их дисциплины материала, особенно в сравнении с классическими гоффмановскими произведениями конца 1950-х – 1960-х годов. Что же касается лингвистов, то кое-кто из них определённо воспринял эту книгу как «красную тряпку для быка»: слишком уж много в ней ставится неудобных вопросов для тех, кого Гоффман иронично именует словом grammarians – специалистов по теоретической грамматике и (в переносном значении) филологов-педантов^[3].

Между тем, учитывая, что социолингвистика к концу 1970-годов уже получила институциональное оформление, не надо думать, будто Гоффман намеренно сжигает мосты между социологией и лингвистикой. Напротив, он подчёркивает их всевозможные пересечения, но даёт понять, что эта связь имеет отчётливо иерархический характер. Лингвистика в «Формах разговора» определённо предстаёт младшим партнёром социологии в исследовании той реальности, которая куда более фундаментальна и масштабна, чем язык, – реальности человеческого взаимодействия.

* * *

«Формы разговора» во многом являются продолжением предшествующей книги Гоффмана «Анализ фреймов» (1974), в особенности её последней главы, «Анализ фреймов разговора», где уже намечены основные линии дискуссии с таким новым на тот момент направлением исследований на стыке лингвистики и социологии, как конверсационный анализ (conversational analysis), или анализ разговорных взаимодействий. Уже упомянутый Рэндалл Коллинз, крупнейший американский социолог конца ХХ – начала ХХI века и один из главных продолжателей дела Гоффмана, указывает, что само возникновение этого направления было результатом массового распространения такой технологической инновации, как портативные магнитофоны, благодаря которым учёные, использовавшие методы включённого наблюдения, получили возможность предельно подробно протоколировать вербальные интеракции (см. [Коллинз 2009: 284–285]). Эта, на первый взгляд, бытовая технологическая революция чрезвычайно расширила возможности этнометодологии – эмпирической школы во главе с ещё одной «звездой» американской социологии 1960-х годов, Гарольдом Гарфинкелем, который бросил вызов своему учителю Толкотту Парсонсу, объявив его структурный функционализм чрезмерно абстрактным и умозрительным.

Конверсационный анализ стал закреплением этой – определённо ситуационной – победы «микро —» над «макро —», поскольку его основатели, Харви Сакс и Эммануэль Щеглофф, усматривали в новой технологиии получения данных о разговорах не просто способ радикального расширения эмпирической базы для исследования социальных взаимодействий. Сакс, отмечает Коллинз, предположил, что именно в этих данных должна присутствовать «вся социальная структура, воплощённая в самóй языковой практике», а Щеглофф рассматривал конверсационный анализ как воплотившуюся мечту любого учёного – обнаружить тот самый истинно научный метод, имеющий дело с «первичными данными, на основе которых строятся обобщения о речевых практиках, которые конституируют общество… Ни одна из областей социальной жизни не изучалась до этого в таких деталях» [Коллинз 2009: 285].

Появление конверсационного анализа и было характерным симптомом «поворота к языку» в социологии, её закономерным шагом навстречу лингвистике^[4], которая сама претендовала на статус «теории всего» ещё с момента своего зарождения в недрах классической немецкой философии – достаточно вспомнить знаменитую максиму Вильгельма фон Гумбольдта «Язык народа есть его дух, а дух народа есть его язык». К 1960-м годам это давнее притязание на универсальность окончательно оформилось в виде глобального «бума» структурализма, к которому в целом можно отнести и такое направление, как генеративная лингвистика Ноама Хомского и его коллег, претендовавшая на обнаружение предельных грамматических оснований языка. Наконец, в этот же период происходит взлёт семиотики, недвусмысленно заявлявшей о том, что мир есть текст, знаковая система, поддающаяся расшифровке при помощи набора правил, а отсутствие знака – тоже знак. Последние работы Гоффмана, собственно, и представляют собой социологическую рефлексию над этой сменой интеллектуальных мод^[5].

Сам Гоффман сыграл в становлении конверсационного анализа не менее значимую роль, чем главный «прародитель» этого направления Гарфинкель. «Гоффман – для меня это был шок, – вспоминал через много лет после смерти одного из своих учителей Эммануэль Щеглофф. – Он открыл мне глаза на область исследования, о существовании которой я даже не подозревал, хотя в студенческие годы много изучал социальную психологию… Мысль о том, что в маленьких сценах взаимодействия скрыт целый мир, доступный для исследования, была откровением… [Гоффман] открыл целую потенциальную область работы, существование которой я раньше не осознавал как „поле исследований“»^[6].

В то же время необходимо учитывать особую позицию Гоффмана в рамках четырёх ключевых социологических традиций, которые выделяет Коллинз. Вопреки расхожему представлению о Гоффмане как о символическом микроинтеракционисте, Коллинз подчёркивает, что те самые знаменитые гоффмановские работы, в центре которых находится анализ ритуалов повседневной жизни, принадлежат к совершенно другому магистральному направлению социологической мысли – традиции Эмиля Дюркгейма с её важнейшим текстом «Элементарные формы религиозной жизни». Гоффман, указывает Коллинз, «открыто следует идее Дюркгейма о том, что в дифференцированном современном обществе боги изолированных групп уступили культу единственного сакрального объекта, которому причастны мы все: культу индивидуального „я“» [Коллинз 2009: 232]. Кстати, на этом же моменте делает акцент и Щеглофф, напоминающий, что для такого поклонника Дюркгейма, как Гоффман, ритуал был «сердцем социологии в изучении взаимодействия» [Schegloff 1988: 92].

Другое дело, что представление об этом индивидуальном «я» у Гоффмана имеет мало общего с классическим трансцендентальным субъектом европейской философии – здесь он, скорее, следует за основателем символического интеракционизма, американским философом Джорджем Гербертом Мидом, который настаивал на сложной, многослойной структуре «я» (см. ниже)^[7]. Этот момент принципиально важен для понимания фундаментальной критики лингвистического и семиотического анализа, которую Гоффман предпринимает в «Формах разговора», проблематизируя такие неделимые для традиционных лингвистов концепты, как «говорящий» и «слушающий». Эту операцию, конечно, можно сравнивать с деконструкцией трансцендентального субъекта, которую примерно в это же время предпринимали французские постструктуралисты, однако задача-максимум Гоффмана отнюдь не заключается в том, чтобы провозгласить в духе Мишеля Фуко, что «человек мёртв, и не о чем плакать». Обнаруживая за «говорящим» разнообразие «форматов продуцирования» речи, а за «слушающим» (точнее, слушающими, включая подслушивающих) – дифференцированную систему фреймов и статусов участия в разговоре, – Гоффман демонстрирует, что эти ключевые фигуры семиотического и лингвистического анализа представляют собой не конечные инстанции, а, напротив, отправные точки. Ту же операцию он проделывает с такой самоочевидной для лингвистов вопросно-ответной структурой разговора: реплики – вербальные ответы на вопросы – оказываются лишь одной из разновидностей реакций, которые могут быть и чисто невербальными, когда на вопрос «Который час?» в шумной обстановке мы отвечаем на пальцах. И наоборот, «реактивные возгласы» типа разнообразных междометий, «неслов» и ругательств, которым современные Гоффману лингвисты не уделяли особого внимания, способны выступать безошибочным маркером социальной ситуации^[8].

В результате Гоффман разрушает границу между сконструированными лингвистами сущностями и внешней – экстралингвистической – реальностью. Рассмотрим прекрасный пример из статьи «Реплики и реакции», первого – и самого сложного – текста из «Форм разговора»:

A: [Входит в новой шляпе].

B: [Качая головой] – Нет, она мне не нравится.

А: – Теперь-то мне понятно, что это хорошая шляпа.

Участников этого выдуманного Гоффманом короткого диалога можно в традициях учебников по теоретической грамматике назвать «Джоном» и «Мэри», но, в отличие от типичных учебных пособий, блестяще высмеянных Эженом Ионеско в пьесе «Лысая певица», эти условные Джон и Мэри даже в таком предельно коротком отрывке диалога при минимальных затратах воображения предстают совершенно живыми людьми в довольно конкретной жизненной ситуации. Мэри, которой, похоже, надоел брак с Джоном, решает реанимировать его, предложив Джону «сменить имидж», а когда тот приходит домой в новой шляпе, конечно же, понимает, что у мужа было несколько иное представление о том, каким этот имидж должен быть. Последующее развитие этого диалога между супругами на грани развода каждый, кто оказывался в подобной ситуации, легко может представить сам^[9].

Итак, «реальным контекстом высказывания является не речевое общение, а некое сложное в физическом смысле, экстралингвистическое действие, где слово могут брать экстралингвистические события» [cм. ниже]. Однако в «Репликах и реакциях» перед нами пока и правда предстаёт «Гоффман драматургический», поскольку этот важнейший тезис утрированно иллюстрируется выдуманными примерами – предела виртуозности Гоффман достигает, приводя несколько десятков вариантов ответа на банальный вопрос «Который час?» (см. ниже). Но в следующих текстах, вошедших в «Формы разговора» – прежде всего в заключительной статье о «ляпах» радиодикторов, – мысль о принципиальной роли экстралингвистических факторов в речи, которую мы слышим, получает наглядное эмпирическое обоснование. Всякому известно, что высказывания, «вырванные из контекста», могут приобретать совершенно иной смысл, но часто ли мы задумываемся о том, что этот контекст во множестве случаях вообще не является языковым? Вот один из наиболее показательных примеров, который Гоффман приводит в статье «Точка опоры» – пожалуй, центральном тексте «Форм разговора»^[10]. Представим себе двух автомехаников, которые одновременно чинят машину на протяжении довольно долгого времени без визуального контакта друг с другом (например, они лежат под автомобилем с разных сторон). Запись их разговора на протяжении этого периода будет представлять собой длинные промежутки молчания, перемежаемые различными репликами, смысл которых невозможно восстановить без наблюдения за тем, что именно делают механики в момент произнесения слов, да и то для полного понимания слов мы, скорее всего, должны как следует вникнуть в их ремесло^[11].

* * *