Пролог. Микеле

"У каждой души - своя неповторимая мелодия. У каждого сердца – свой неповторимый ритм.»

- Петр Квятковский.

Я стоял в густой тени у дальней стены, и только монотонный стук металла о ладонь нарушал гнетущее напряжение. Взгляд оставался пустым, остекленевшим, прикованным к ножу, словно я смотрел в бездну. Даже крики, заполнившие комнату до отказа и рикошетом бившие по нервам, не вызывали ничего - лишь звенящую тишину внутри.

В мыслях воспоминание тринадцатилетней давности, когда я прошел свою первую тренировку в этом месте. Стальная труба, шириной чуть больше моих плеч и ледяная вода, едва ли не закрывающая дыхательные пути. Без света, без права лишний раз вздохнуть. Протяженность в триста метров и ты, застрявший где-то ровно посередине.

Воздуха казалось катастрофически мало, как и сил двигаться дальше, но ты все равно должен, чтобы не погибнуть. Внутри часть тебя шептала: «Сегодня я умру». Только по наушнику сообщение инструктора «Солдат, ты должен бороться с собой».

И ты начинаешь бороться, отметая панику и право на ошибку. Потому что не можешь позволить себе погибнуть. Не можешь подвести свой клан.

Сначала идет он - потом ты со своими страхами.

В то время я учился только основным трем дисциплинам.

Первой была смерть – важно было знать, как скоро она может наступить и как сделать так, чтобы оттянуть ее приход, если ты еще не успел вытянуть информацию.

Второй был инструмент – в совершенстве должно быть владение всем, что может послужить орудием для пыток.

И третья – память. Ты должен помнить в лицо всех, у кого забрал жизнь. Только так ты мог сохранить в себе человечность.

Слух фиксирует очередной истошный крик, вырывая из размышлений.

Этот спектакль пора заканчивать.

Глубокий выдох. Последний раз перекинув нож, я оттолкнулся от стены и направился к стулу. Заняв место, наклоняюсь вперед, упираясь локтями в колени, и встречаюсь взглядом с тем, кто сидит напротив. Его глаза залиты кровью, и в них читалась лишь одна молитва - о скорой смерти как об избавлении.

- Давай упростим задачу, - мой голос звучит ровно, без единой эмоции. - Скажи, где вы планируете следующий удар, и я избавлю тебя от этого ада.

Парень лишь сильнее сжимает челюсти. Он совсем юн, лет двадцать, не больше. Глупый мальчишка, который верит в идеологическую чушь. Но он уже не ребенок. Он сделал свой выбор - выбор в пользу тишины, даже если она будет куплена ценой невыносимой боли.

За это я почти готов проявить к нему уважение.

Но сейчас важно не это.

Краем глаза замечаю, как один из солдат, охранявших пленника, напрягся, готовый вмешаться, но мой предупреждающий взгляд пригвоздил его к месту. В его позе читалась привычная субординация - готовность подчиниться старшему по званию.

Возвращаю внимание к мальчишке.

- Так что насчет следующего места? Крюэзи? Дершен? Фаг?

Он не реагирует на те города и поселения, что я называю. Его лицо превратилось в безжизненную маску.

Пусто. Значит, я ошибся направлением.

Может, не восток, а запад?

Нужно перебирать дальше.

- Кенета? Меник? Пруш?

Вижу, как на долю секунды морщины у его глаз стали глубже, а кадык нервно дернулся.

- Значит, Пруш, - выдохнул я, с хрустом разминая позвонки шеи, в то время как тело напротив каменеет. - Парк? Торговый центр? Школа?

В ответ - почти незаметная судорога лицевых мышц, задержка дыхания и едва видимая дрожь пальцев. Лицо парнишки кричит без лишнего звука, без какого-либо обмана.

Мои губы тронула холодная улыбка.

- Видишь, как все оказалось легко? Стоило только заговорить.

Конечно, заговорить – громко сказано. Мальчишка за все эти дни, что находился в камере, не проронил ни слова. Но я давно научился вытаскивать нужную информацию лишь наводящими вопросами, не забывая при этом следить за мышцами тела человека напротив.

Тело никогда не врет – оно говорит только правду, как бы мозг этому не сопротивлялся. Существует множество микровыражений. Они едва уловимы, порой так быстры, что ты не можешь распознать их след. И все же, если научится их различать – это может спасти не только твою жизнь.

Смотрю на солдат, стоявших в тени.

– Отправьте бойцов в школу Пруша и смотрите, чтобы ни один ребенок не пострадал при захвате террористов.

Они молча кивнули и исчезли за дверью. Я перевел взгляд на мальчишку. От его лица отхлынула вся кровь, оно стало белым, как чистый лист. Но на этом листе уже была написана одна-единственная строка - «предательство».

Впрочем, меня это больше не волновало. Его будущее и его душевные терзания остались далеко за пределами моего интереса. Нужно было понимать, чью сторону выбираешь и к каким потерям это в итоге приведет.

Встав, я разворачиваюсь и направляюсь к выходу. Тяжелая дверь отсекает меня от затхлого воздуха и еще стоящих как гул в ушах криков.

Последняя миссия перед возвращением домой наконец выполнена.

Тринадцать лет скитаний: пыль Боснии, огонь Ливана, джунгли Родригеза. Подготовка наследника Дона - не только бумажная работа, чтобы вести дела клана. Это школа выживания, и самый лучший ее учитель - частная швейцарская организация, которая готовит из своих солдат самых лучших бойцов и наемников. Не каждый наследник отважится отправиться в это место, потому что цена малейшей ошибки – жизнь.

Я не мог отступить. Власть Дона Сальваторе должна быть нерушимой. Отец когда-то также оставил семью на десять лет, чтобы вернуться другим человеком - с силой, вшитой в его ДНК.

Меня всю жизнь учили не чувствовать, а управлять. Расписанная жизнь с самого рождения: союз, выгодный брак, контроль репутации. Сейчас пришло время возвращаться – следовать расписанию. В моем случае это подписанный кровью договор, которому уже двадцать лет. Договор, включающий собой двоих.

Я никогда ее не видел и, честно говоря, не спешу. Но я откладывал этот момент целый год, давая иллюзию свободы, прежде чем незнакомая мне девушка станет женой человека, в котором чувства давно превратились в пепел.

- Микеле.

Я поворачиваюсь на голос. Марселло Аурелио Бернарди. Мы выросли вместе - он сын consiglieri нашей семьи, и мой ближайший соратник, которому суждено однажды сменить своего отца. Как и мне, ему тридцать лет – подходящий возраст для вступления в должность. Он поехал за мной в Швейцарию, хотя это не входило в его обязанности. Верность для него - не просто слово. Ни для кого из нас.

- Уже скучаешь по дому? - он лениво усмехается.

Время, проведенное рядом со мной, не смогло сломать его порой язвительную натуру. Как и шрам, оставшийся после последней операции, не исказил его правильные черты. Тонкий белый росчерк, начинавшийся над левой бровью и уходивший к скуле, казался странным украшением на его смуглом лице. Ему тогда повезло сохранить глаз.

Я был ему признателен за то, что он все эти тринадцать лет находился рядом. Он был единственным якорем, который напоминал мне о семье и о том, что где-то внутри еще тлеет искра того человека, которым я когда-то был.

- Принятие поста главы семьи всегда было лишь вопросом времени, - я прохожу мимо него в широкий коридор, и он привычно шагает в ногу со мной. - Но откладывать союз с Модесто больше нельзя. Старик, должно быть, рвет и мечет, что мы до сих пор не породнились.

- Кстати, об этом, - в его тоне проскальзывает веселье, заставляющее меня внутренне подобраться. - Ты пока не займешь место Дона.

Я застываю на месте и резко поворачиваюсь к нему. Брови сами ползут вверх в немом вопросе.

Марселло замечает это, пожимает плечами и пытается сделать скучающее лицо, но уголки его губ предательски дрожат в улыбке.

- Освальдо хочет поручить тебе одно дело перед тем, как уйдет на покой, - его голос срывается, а плечи подрагивают. - Он связался со мной, пока ты был на задании. Это приказ.

Устало выдохнув, тру переносицу, после чего снова возвращаю взгляд к другу, который уже не скрывает своей идиотской усмешки. Он всегда был собранным и сосредоточенным на делах, но всякий раз, когда появлялась возможность указать на мою уязвимость – Марселло не тушевался и по-дружески заставлял меня проявлять чуть больше эмоций, чем обычно. Так он не давал нам потерять свою человечность – как цену власти, которая должна отринуть из сознания любую угрозу. Обычно я испытывал благодарность, но сейчас…

Интуиция подсказывает две вещи. Первое – это уже принятое решение и мне никуда от этого не деться. Второе – мне это не понравится.

- И что я должен сделать?

Улыбка друга становится лишь шире, прежде чем он озвучивает предложение… нет, приказ все еще действующего дона Сальваторе.

Дерьмо.