Отзывы на книги автора «Энн Эпплбаум»

Я родилась и выросла в местах, где когда-то располагался КарЛаг — один из крупнейших лагерей сталинской системы. В Караганде мы все знали про него, но не все как будто знали по-настоящему. Это знание присутствовало, но было безмолвным. Лагеря не стояли в пейзаже, как деревья карагача или степь, но были ощутимой частью пространства. В школьные годы меня возили в музей Карлага; я смотрела на экспонаты, читала подписи и не понимала, что именно вижу. Тогда это ещё было частью урока истории, далёким набором фактов. Позже, уже будучи молодой и вроде бы взрослой, я с подругой обсуждала полуфинал ЧМ: российская сборная проиграла, и в шутку мы говорили — «посадить бы их в ГУЛаг, тогда они начнут нормально играть». Смех — и сразу же отстранение. Обе ситуации — школьный пустой взгляд и бытовая шутка молодых девушек — показывают одно и то же: знание было рядом, но оставалось глухим.

Книга Энн Эпплбаум не принесла мне шокирующих откровений: многие факты о системе лагерей были мне знакомы по отрывочным рассказам, по где-то однажды прочитанному и по семейным историям. Знакомый тюремный жаргон, слова, которые сохранились и по сей день в моей речи, хотя я никогда не сидела в тюрьме. Какие-то эпизоды из жизни: странные шутки на тюремные темы, одноклассники-малолетки собирающие деньги на "грев пацанам на зону". Книга дала зрение; она сделала видимой ту часть реальности, которая раньше просто лежала в тени моих воспоминаний. Эпплбаум показывает, что ГУЛаг — это не просто набор лагерей, не просто исключение; это концентрат логики государства и повседневности, где большая зона за забором и маленькая зона внутри становятся частями одной картины.

Особенно тяжело читать у неё о женщинах и детях. Женщины в лагерях — это, по сути, двойная тишина: их истории реже попадают в мемуары; тема сексуального насилия часто замалчивается; их положение редуцируется до «адаптации» или «морального упадка», как будто речь идёт о выборе, где выбора не было. Эпплбаум аккуратно, но прямо указывает на это молчание. Она не обвиняет и не оправдывает — она реконструирует контекст: что означало быть женщиной в условиях, где тело могло выступать как валюта выживания, где «за хлеб» совершались поступки, которые никогда не назовут героическими. Читая эти главы, я постоянно возвращалась к мысли о стыде и о том, как общество предпочитает не слышать то, что мешает удобной версии истории.

Но, пожалуй, самые страшные страницы — о детях. Их было несколько категорий. Были дети, осуждённые по малолетству — выросшие на зоне и не видевшие мира вне ее, они были беспредельщиками, у которых не было ни моральных ориентиров, ни страха. Даже взрослые матерые уголовники их побаивались. Эти подростки выросли внутри системы насилия и так и остались её продуктом: зоновские маугли, они не могли интегрироваться в общество, не знали, что такое жизнь вне тюрьмы, и потому переходили из одной колонии в другую, взрослея вместе с преступным миром. Их голоса для нас утрачены. Были и другие дети — те, кто родились в лагерях. Их содержали отдельно, в блоках, где условия были хуже, чем у взрослых. Дети умирали массово; кто-то попадал к родственникам, если те находились на свободе, но многие исчезали бесследно. Они уже не расскажут нам о своей жизни. Иногда старшие дети оказывались у малолетних уголовников — и тогда детство заканчивалось ещё до того, как началось. Их истории утрачены тоже, будто их никогда и не было.

Эпплбаум пишет об этом без лишних слов, но за каждой её сдержанной фразой чувствуется пропасть. В лагерях не просто уничтожали людей; там выращивали поколение, которому не оставили возможности быть людьми. Эта мысль угнетает — невозможно читать об этих детях, не представляя на их месте своих.

Эпплбаум также подчёркивает важную мысль о природе зла в ГУЛАГе: в отличие от нацистских лагерей, где доминировал умысел на уничтожение, советская система нередко убивала «не намеренно», а через преступную небрежность, через бюрократическую тупость и экономический цинизм. Это не умаляет масштаб трагедии — наоборот, делает её страшнее: зло здесь — банально и потому ближе к любой человеческой организации.

Именно за это в её финале звучит тревожный вывод: книга написана не для утопии «больше не повторится», а чтобы понять, почему такое непременно повторится снова. Чем точнее мы знаем механизмы, тем проще распознать их появление вновь.

Мои школьный визит в музей и поздняя шутка про футболистов — это не просто личные эпизоды. Они — иллюстрация того, как общество научается жить с тенью. Смех служит защитой; равнодушие — инструментом забвения; музей превратился в экспозицию, которую можно проходить мимо. Эпплбаум требует другого взгляда: не пассивного созерцания, а активного распознавания следов. Она возвращает голос тем, кого пытались сделать безымянными — особенно женщинам и детям — и заставляет нас услышать этот голос, даже если он представлен лишь отрывками и чужими свидетельствами.

После чтения этой книги нельзя легко смотреть на места детства и привычные пейзажи. Караганда для меня перестала быть просто далеким домом; она стала пространством, где слоистая история соседствует с современной жизнью. Память о ГУЛАГе — это не только дань прошлому; это умение замечать тени сегодня.

В финале Эпплбаум обращается не только к России, но и к Западу, и особенно — к своей родной Америке. Она говорит, что если мы перестанем понимать ГУЛАГ, мы перестанем понимать многое о себе, о своей истории, о механизмах зла, которые действуют не только «там» и «тогда». Отсутствие памяти — это тоже политический выбор: именно потому, что ГУЛАГ не занимает должного места в общественном сознании, стали возможны новые войны и новые репрессии. Если не знать цену несвободы, её можно принять за порядок.

И потому в самом конце она делает неутешительный, но честный вывод:

Чем ясней мы видим, как люди в различных обществах превращали соседей и сограждан в “объекты”, чем точней знаем специфические обстоятельства, которые привели к каждому из периодов массовых пыток и убийств, тем лучше мы будем понимать тёмную сторону нашей человеческой натуры. Эта книга написана не для того, “чтобы такое больше не повторилось”. Эта книга написана потому, что такое почти наверняка повторится. […] Мы должны знать почему — и каждый рассказ, каждые мемуары, каждый документ, относящийся к истории ГУЛАГа, — это часть объяснения, деталь головоломки. Иначе мы проснёмся однажды утром и увидим, что не знаем, кто мы такие.