2. Старые связи

1 декабря, утро

Выходя из отеля, Кира пялилась в телефон и споткнулась. Ухватилась за декоративного оленя, украшающего собой крохотную лужайку недалеко от входа. Дормэн поинтересовался, все ли с ней в порядке, услышал заветное «окей» и суетливо смахнул со ступенек несколько снежных крупинок.

Высокого оленя, опутанного диодной гирляндой, венчали гладкие пластиковые рога, меняющие цвет при прикосновении. Кира из любопытства подержалась за них еще немного, наблюдая, как из лиловых рога стали белыми, зелеными и красными, потом отпустила конструкцию. С неба мелкой крупой рассыпался снег, колючий и неприятный, ветер пригоршней бросил его в лицо. Кира пожалела, что не надела свитер потолще, но возвращаться в номер к соблазнительной теплой кровати не рискнула.

На улицах Чикаго царила атмосфера праздника, первого декабря еще не получившая статус легкой массовой истерии. Фасады домов соперничали украшениями, каждое окно рассыпалось в пожеланиях счастливого рождества, из открывающихся дверей летело “Let it snow”. К тому моменту, как Кира дошла до угла Норт-Стейт и Вест–Онтарио, песню, набившую оскомину еще в прошлом столетии, удалось послушать семь раз. Остановившись на светофоре, она поглядела на вывеску Старбакс. Прежде здесь располагался «Joe’s bluе bar», в котором вечно перегорала буква «е». Про себя Кира называла это местечко «жоплюбар». Она улыбнулась, вспомнив хозяина, ленивого любителя «Джека Дэниэлса» и пьяного блюза под гитару. Судя по всему, Джо или кончательно спелся, или вовсе отбыл в мир иной. Время же диктовало новую скорость жизни, и помещение на удобном углу заняла сетевая кофейня.

Когда Кира вошла, в глубине за стойкой что-то звякнуло, и бариста отвлеклась от телефона, в экран которого пялилась, прикрывшись пирамидой бумажных стаканчиков. Кира подошла к стойке, привычно бросив взгляд на меню, и на пару секунд зависла, удивленная ценами, потом напомнила себе, что цифры в правом столбике указаны не в левах. Бариста улыбнулась, отбросив с глаз фиолетовую челку. Ее правое ухо оттягивала длинная серьга в форме креста, левого уха Кира не видела, оно было скрыто волосами.

– Доброе утро. Выбрали?

– Да. Карамельный латте с ореховым сиропом и два эспрессо, – сообщила Кира вяло. Раннее пробуждение после отвратительно короткого сна не способствовало бурной радости. Бледно улыбнувшись в ответ на лучезарное «замечательно», Кира назвала имя для подписи и задумалась, чем заесть кофе. Фиолетовая девушка уловила настрой и позитив прикрутила. Отвернулась, завозилась с кофемашиной, тихо сказав что-то напарнице. Кира отвлеклась от поиска привычных букв в меню и осмотрелась.

Утренний Старбакс в Чикаго мало чем отличался от утреннего «Старбакса» в Пловдиве. Те же хипстеры, по уши забитые татуировками, с глубокомысленным видом глядели в макбуки. Те же ничем не занятые девицы томно потягивали кофе и тыкали в экраны телефонов, вероятно занятые неистовым постингом в соцсети. Группка студентов переговаривалась о чем-то своем. Типичная для «Старбакса» очередь в туалет тоже имелась, из двух человек, но все-таки. Кира хмыкнула, усевшись за столик в углу и подумала, что если не прислушиваться к английской речи, то можно легко перепутать города. Разве что дома ветер не хлестал по щекам и в начале декабря еще можно было разгуливать в свитере.

На другой стороне улицы мерцал цифровой билборд, монотонно меняя картинки. На третьем повторе Кира от скуки вчиталась в рекламу. Белый фон пестрел красными каплями, черный готический шрифт выстраивался в список исполнителей, участвующих в Первом Вампирском Музыкальном Фестивале. Событие приурочивали к пятнадцатилетию признания вампиров гражданами США, в каждой выступающей группе обязательно имелся клыкастый участник. Кира невольно задумалась, где организаторы насобирали столько вампиров, тем более причастных к музыке.

В Европе клыкастые деликатно сообщили о себе еще в начале двадцатого века и были восприняты с настороженностью, но быстро преодолели ее готовностью платить сумасшедший налог за легализацию, за нажитое имущество и за право участвовать в светской жизни государства. Кстати подвернулась мировая война, и участие получилось таким деятельным, что большая часть Европы выдала клыкастым все гражданские права. Штаты, при всей своей толерантности, отказывались от притязаний долгоживущих и раскачались только после второй войны, когда вампиры в Европе уже занимали посты во власти. Бюрократическая машина, не имеющая прецедента, набирала ход еще дольше: официальный статус граждан люди, пораженные вирусом вампиризма, получили только в новом тысячелетии. К две тысячи двадцатому в Америке ущемленные дневным светом певцы и музыканты появились в количествах, достаточных, чтобы хватило на фестиваль по двадцати пяти штатам. Это было неожиданно, учитывая высокий риск смерти, сопряженный с овампированием.

– Привет, Кира.

Она отвлеклась от созерцания картинок на билборде и поглядела на подошедшего к столу мужчину. Улыбнулась с оттенком нежности.

– Привет, агент Камеро.

Рейф разглядывал ее со свойственной ему внимательностью, как будто включал внутреннее сканирование. Взглядом охватил всю фигуру, потом принялся фиксировать детали. Глаза, лицо, шея. Расслабленные плечи, немного увеличенные свитером крупной вязки. Скользнул взглядом по рукам до локтей и еще более пристальным, осматривая корпус.

– Знаешь, это очень странно. – Он сел напротив, продолжая ее разглядывать.

– Что? – Она знала ответ, но ей все равно хотелось спросить.

Беседу прервало звонкое сообщение о готовности заказа от фиолетовой баристы. Вернувшись, Кира выставила на стол стаканчики. Рейф пододвинул к себе эспрессо, и ей показалось, что он с трудом удержался, чтобы не потрогать ее руки, лежащие на столе.

– Не стесняйся. – Она усмехнулась и протянула ему правую ладонь.

Он пожал ее с секундной заминкой. Мягко, будто боялся сломать. Кира испытала гамму сложных эмоций. Рейф всегда относился к ней покровительственно, хотя признавал ее бесспорный талант бить морды и не стеснялся уколоть. За время их совместной работы в бюро Кира получила несколько пуль, и каждый раз после Рейф насмешливо говорил, что жизнь не научила ее осторожности, и предрекал болезненную старость. Особой нежности в проявлениях саркастичного сочувствия никогда не было. Его бережность сейчас непривычно кольнула по восприятию.

– Ты выглядишь, как раньше, – констатировал Рейф. – Только загорелая и отдохнувшая. Как будто в отпуск в Палм Бич съездила на пару лет. Волосы отрастила. – Он кивнул на рассыпавшиеся по плечам темные пряди.

– Ты ведь знал про генетическую лотерею. – Кира привычным жестом заправила их за ухо.

– Что-нибудь новое об этом узнала?

– Нет. – Кира по привычке кивнула. – Сам знаешь, я не люблю копаться в себе.

– Это передается по наследству?

Она вздохнула с легкой досадой от того, что привычной отговоркой не удалось закрыть нелюбимую тему.

– Возможно, но родителей я помню очень смутно и после агента Нельсон с докторами на эту тему не общалась.

– Почему?

– Не доверяю.

– Ты не думала завести детей?

Кира изумленно уставилась на него, но Рейф избегал прямого взгляда, пристально изучая что-то над ее правым плечом. Такое поведение было ему не свойственно. Кира бросила быстрый взгляд в окно и увидела молодую женщину с ребенком в узкой эргономичной коляске, проходящую мимо.

– Что-то с Клэр?

Это, пожалуй, было единственным объяснением подавленного состояния Рейфа и повышенного интереса к ее особенностям.

– У нее миокардит с развитием дилатационной кардиомиопатии, – глухо ответил Рейф.

– Есть перевод для простых смертных?

– Воспаление сердца.

– Я думала, такое только от любви бывает, – попыталась пошутить Кира, но Рейф пялился в окно и на слова не среагировал.

– Нарушения работы миокарда пока не усиливаются, прогнозы хорошие, но всегда есть риск, что какая-нибудь инфекция изменит течение болезни. Или беременность, не будет же она вечно бегать с подружками по магазинам.

Кира хмыкнула над тем, что будущий дедушка поставил инфекции и беременность в один ряд, хотя сама с таким подходом была согласна.

– Поговоришь с нашим доктором? – Рейф будто вынырнул из-под тяжелых вод размышлений и поглядел на нее ясными глазами. – Может, ты смогла бы помочь. Сделать ей вливание своей крови, ну, знаешь, как теперь в клиниках клыкастых делают. – Он скривился, словно говорил о чем-то противном.

– Я не вампир, – напомнила Кира, чувствуя себя неуютно.

– Знаю.

Мысль о взаимодействии с сердечной недостаточностью под присмотром врачей и федерала холодила пятки и побуждала слинять из города первым же рейсом, несмотря на то, что федерал был свой и об особенностях ее организма осведомленный.

– Я могу быть носителем десятка болезней и даже не знать об этом. Уверен, что стоит переливать дочери такой ерш?

– Кровь можно проверить, сделав тесты.

– Сто лет назад не умели определять вирус гепатита.

– Определяют сейчас и не только это … – Рейф заглох в середине фразы, как старый автомобильный двигатель.

Кира заметила, что он и в самом деле постарел. Белые виски уже не контрастировали со смуглым лицом, он как будто выцвел. Утратил что-то ценное, что прежде делало его полным энергии, жизни, стремлений. Кира сказала бы, что он сдался, если бы мало его знала, однако выглядел федерал потрепано.

Ей стало грустно. За окном тускло серело утро. Ветреная, сырая зима в Чикаго по ее меркам была весьма неприятной, и необходимость встречать ее тут, а не дома вызывала сложные эмоции. Новость о дочери Рейфа и вовсе раскрасила день липкими пятнами безнадеги. Не спасал даже бодрый запах кофе, смешанного с корицей и сладкими сиропами. Звуки городского утра, постепенно заполняющие кафе, еще сильнее подчеркивали возрастную усталость федерала и Кирину молодость, замершую на паузе на многие десятилетия. Жизнь словно обтекала ее, не оставляя следов снаружи, но клеймя прожитыми годами внутри, и порой это было даже хуже. Внешняя молодость частенько давала людям повод сомневаться в ее уме и праве на мнение. Среди вампиров Кира чувствовала себя уместнее; клыкастые хорошо понимали насколько обманчивой бывает внешность.

– Мне жаль, Рейф, – вздохнула она, нарушая паузу. – И еще больше потому, что совершенно бесполезна в этой ситуации. Хочешь, могу поговорить с нашими врачами, может быть, стоит пройти обследование в Германии или Италии, они сильны в кардиологии.

Рейф усмехнулся с такой горечью, что она осеклась.

– Моя страховка не покроет. Ты представляешь, сколько это стоит, если платить самим?

Кира небрежно дернула плечом до того, как поняла, какую именно эмоцию выражает этот жест. Попыталась вспомнить, в какой момент деньги для нее перестали иметь значение, как давно она мыслит совсем другими категориями, и не смогла.

– С этим я могу помочь.

– Есть лишний миллион? – Он скептически посмотрел ей в глаза.

– Не бывает лишних миллионов. – Она ответила прямым взглядом. – Бывают выгодные инвестиции.

Рейф хотел возразить, но оборвал фразу на вдохе, и Кира была признательна, что он не стал задавать риторических вопросов о ее выгоде в этой инвестиции. Она и сама до конца не разобралась, что сподвигло ее на такое предложение.

Некоторое время молчали. Кира захотела, чтобы подошла официантка, отвлекла внимание и дала возможность для смены темы. Рейф заметил ее растущее напряжение и собрался что-то сказать, но Кира не стала дожидаться:

– Давай погоду обсуждать не будем? К тому же она дерьмовая.

Он фыркнул и улыбнулся. В этой улыбке чувствовалось облегчение, узнавание, и Кира смогла разглядеть некоторую радость от встречи.

– Сразу к делу? – Интонация в голосе Рейфа была странной.

– Ну, ты меня знаешь. Я все эти предварительные ласки не люблю.

– Что у тебя есть? – спросил он по-деловому сухо.

Кира потянулась к рюкзаку и вытащила папку. Та глухо стукнула по столешнице чем-то тяжелым внутри. Рейф раскрыл ее и поглядел на содержимое. В одно мгновение сделался строгим, взгляд стал порицающим. Напротив сидел собранный агент Камеро, готовый работать над делом и пилить ее за промахи.

– Помнится, уходя из бюро, ты сказала, что тебе надоело лезть под пули.

– Отчеты писать мне к тому моменту надоело куда больше.

– За эту ты вряд ли отчитывалась. – Он поглядел на кусок металла.