Глава шестая. Конец мира

В своих личных покоях в центре дворца на Горе Солнца в Кальнии Императрица Лебедь Айянна приветствовала своего старшего чародея Йоки Чоппу и предложила присесть на набитую утиным пухом подушку. На последнем сроке беременности, императрица не поднялась ему навстречу, ощущая себя в чем-то сродни разжиревшему бизону, которого гнали бегом много миль, заставили перевалить через гору, и вот теперь он лежит с переломанными ногами в ожидании смерти. Некоторые женщины уверяли, что во время беременности просто светились. Айянна же чувствовала нечто совершенно противоположное, если «обессиленный, умирающий бизон» может считаться противоположностью «свечению».

Если большинство других чародеев в Кальнии одевались, в подражание белоголовым орланам, в белые и черные перья, то их вожак, Йоки Чоппа, предпочитал старую набедренную повязку из кожи – два кожаных квадрата, свисающих с ремня, один спереди, другой сзади – и ничего более, никаких украшений, кроме золотого солнечного ожерелья, никаких татуировок, никаких частей тел животных, вшитых в его собственную кожу или свисающих из проколотых отверстий. Обычно мало одежды носили те кальнианцы, которые отличались хорошим телосложением и старались это продемонстрировать. Но ведь престарелый чародей с рыхлым телом вряд ли считает, что народ мечтает любоваться его сероватой плотью? Ей это было все равно – он настолько хороший колдун, что может вовсе не одеваться или носить на голове гремучую змею, – однако же надо запомнить, на каких подушках он сидел, и приказать их сжечь.

Они были одни, если не считать громадного, покрытого золотыми пластинами лебедя, изображающего бога Солнца Инновака, гигантский кристалл на деревянном основании, который собирал солнечные лучи, чтобы зажигать ее огонь, двух чучел горбатых медведей, самых крупных из убитых на территории Кальнии, стоявших в угрожающих позах, да еще ее обычной свиты из шести безукоризненно сложенных молодых людей, обмахивавших ее опахалами из лебяжьих перьев. Вот у этих ребят с опахалами были все основания носить как можно меньше одежды.

Йоки Чоппа уселся на две подушки сразу, положив перед собой свой магический набор, поставил на колени магическую чашу и принялся ждать. Айянна старалась не думать о том, как мошонка чародея свешивается в щель между подушками.

– Мне снится сон, – начала она, – именно по этой причине я тебя и вызвала. Этот сон я вижу каждую ночь. Длится это уже месяца полтора, может быть, два. Сон всегда один и тот же.

– Что в нем происходит? – Если Йоки Чоппа и удивился, что она не желает говорить об утреннем нападении гоачика, то ничем этого не выдал.

Она сложила руки на раздувшемся животе.

– Приятного мало. Я золотая лебедь, воплощение Инновака. Хотя я лечу над миром высоко, я вижу все в мельчайших деталях. Странные люди выходят из Бурного Соленого Моря. Это не кальнианцы, они не принадлежат ни к одному знакомому мне племени. Кожа у них бледная, лица узкие, с острыми чертами, одежда какая-то бесцветная и лишенная украшений, зато у многих желтые волосы, которые сверкают на солнце, словно золото.

И эти люди – мужчины, женщины, дети – выходят на сушу, пожирая растения, деревья и животных на своем пути, останавливаясь только для того, чтобы помочиться или испражниться огромными струями. И все, на что попадает эта жижа – растения, животные, люди, – умирает. Некоторые племена дружелюбно приветствуют их, другие нападают, но результат все равно один. Племена гибнут. Бледнолицые движутся дальше, все пожирая и постоянно увеличиваясь в размерах, пока не превращаются в жирных великанов, которые башнями возвышаются над землей. От их мочи засыхают леса. Под кучами дерьма горы превращаются в порошок.

Пар от их испражнений расстилается над землей хищным туманом, убивающим все. Гнилостное облако расползается над Матерью Вод, словно зараза, пожирающая руку или ногу. Оно затапливает берега реки, улицы Кальнии и ее пирамиды. Когда зловонный туман рассеивается, почти все оказываются мертвы.

Немногие выжившие сдаются и начинают подражать захватчикам, наполняя мир своими испражнениями. Последнее растение и последнее животное гибнут, и земли больше нет.

В конце концов народ поглощают его же собственные нечистоты. Все и вся мертвы. Мир стал одним вонючим илистым морем. Вот такой у меня сон.

Йоки Чоппа кивнул. Он запустил пухлые пальцы в свой магический набор, выудил оттуда разнообразные ингредиенты и принялся крошить, сметать, ронять их в магическую чашу. Он добавил туда тлеющий кусочек угля из зажженного Инноваком огня. Помешивая содержимое чаши, он пристально вглядывался в него сощуренными глазами, сильнее обычного выпятив нижнюю губу. В какой-то момент чародей издал невнятный возглас, вероятно, удивления, но в остальном он размышлял и проделывал все молча.

Прошло, наверное, минут десять, прежде чем Йоки Чоппа отставил чашу и спросил:

– Могут нам подать трубку?

Никаких «пожалуйста». Его манеры отвратительны, но и это тоже приходилось терпеть Айянне. Она взмахнула рукой. Спустя несколько мгновений служитель поднес зажженную глиняную трубку. Она дважды втянула в себя душистый дым, затем передала трубку служителю, который двинулся к Йоки Чоппе.

Тот сделал долгую затяжку и долго не выпускал дым. Наконец он медленно выдохнул, затем произнес:

– Очевидное толкование и есть правильное. Ты видела конец мира. Мир будет уничтожен этими бледнолицыми людьми. Они убьют всё, включая нас и самих себя.

– Когда?

– Вот это неясно.

– Одно племя бледнолицых людей живет на землях гоачика, верно?

– Грибоеды.

– Мой сон как-то связан с нападением гоачика?

– Мне так не кажется. То был результат дурного обращения с ними Залтана, и я не видел никаких бледных лиц среди погибших или захваченных.

– Что тебе известно об этих грибоедах?

– Они прибыли на лодке к юго-западному берегу Озера Возвращающегося Осетра на землях гоачика примерно сто лет назад. Гоачика решили, что это духи из иного мира, возлюбленные богами. Гоачика обращаются с ними, как с детьми или, может, домашними животными, всячески их защищая, снабжая едой и дровами.

– Но ведь подобное обхождение уничтожает этих грибоедов. – Императрица дважды щелкнула пальцами, чтобы потребовать воды со льдом. – Дай кому-нибудь все, и ты отберешь у него все. Почему они допустили такое?

Йоки Чоппа пожал плечами.

– Что еще тебе о них известно?

– Всего их около сотни. Очень рослые, белокожие. У многих желтые волосы. Мужчины отращивают бороды. У них имеется оусла из десяти человек, они называют их хирдом и без всяких оснований гордятся ими. Из-за опеки гоачика они действительно обленились, разъелись и отупели, в отличие от своей оуслы, которая тренируется много и не жиреет.

– Откуда ты все это знаешь?

– Твой предшественник Залтан в какой-то момент заинтересовался ими и попросил меня узнать побольше, но дальнейшие события помешали ему лично посетить их.

– События?

– Его гибель от твоих рук.

– Ах это! Значит, мы должны истребить этих грибоедов, чтобы помешать им уничтожить мир.

Чародей как-то невнятно кивнул – и не согласие, и не отрицание. Этот кивок вселял тревогу.

– Это же очевидно, – продолжала Айянна. – И нет ничего легче. Я прямо сейчас готова отправить армию, чтобы перебить гоачика за утреннее нападение. Она может разобраться заодно и с этими грибоедами.

Йоки Чоппа поднял духовую трубку и прижал к губам, нацелив на императрицу.

Айянну окатила волна паники. Это что, убийство?! Дротик в трубке обычно макают в яд лягушки из южной империи. От него умирают мгновенно.

Ее тело оцепенело, зато разум затопил поток мыслей.

Это что, месть за убийство Залтана? Неужели Йоки Чоппа гоачика, и это часть их плана, или дело в чем-то другом? Смогут ли лекари достать ребенка из мертвого тела и спасти, или он тоже будет отравлен?

И, во имя сияющей задницы Инновака, почему Йоки Чоппа ждал до этого дня, чтобы ее убить? У него ведь была тысяча возможностей.

Она вспомнила, как играла с духовыми трубками, когда была девочкой. Уже тогда она хотела стать императрицей и представляла себе, как убивает императора отравленным дротиком. И потом она исполнила свою мечту. Немногие люди способны на такое. Она прожила хорошую, счастливую жизнь.

Она вспомнила, как Залтан заскреб ногтями по груди, а другой рукой потянулся к ней, глядя с недоверием и яростью. Он сказал: «Бульк!» – и упал замертво.

Сможет ли она умереть как-нибудь поизящнее и придумать последнее слово поинтереснее? Может, она упадет грациозно и скажет что-нибудь вроде: «Я умираю, как жила, – красиво»? Или же выбора нет? Вдруг только «бульк» и получается, когда сердце останавливается от действия яда? Тогда, наверное, ей лучше промолчать и не пытаться говорить? Какая все-таки жалость, что у нее будет в этом деле только одна попытка.

Йоки Чоппа резко выдул воздух.

Дротик просвистел над плечом Айянны.

– Бульк! – произнес кто-то.

Она обернулась и увидела, как упал один из ее юношей с опахалами. Его опахала из лебяжьих крыльев упали на пол с поразительно громким стуком. Молодой человек дернулся и замер.

– Гоачика, – пояснил старший чародей. – У него под опахалами были спрятаны боевые топоры. Увидел это в магической чаше, пока смотрел там на твой сон.

– Понятно. А еще такие есть?

– Не здесь.

– Ясно. – Айянна снова расслабленно откинулась на свои подушки. – Благодарю тебя, Йоки Чоппа.

Чародей пожал плечами.

Глава седьмая. Страсти на тинге ^[4]

Вернувшись в старую церковь Криста, где он жил с семьей дядюшки Поппо и тетушки Гуннхильд, Финнбоги Хлюпик начал готовиться к тингу, собранию трудяг, проводившемуся раз в три месяца, на котором обсуждались насущные дела и все, кто старше двенадцати, обязательно напивались.

Он надел было второй свой лучший наряд, еще одно творение Сассы Губожуйки, но передумал и снова влез в голубую рубаху и полосатые штаны. Чтобы немного обновить наряд, что, впрочем, вряд ли кто-то заметил бы, он сменил башмаки с подметками из сыромятной кожи на кожаные мокасины и повязал голову красно-синим платком, надеясь прикрыть слишком широкий лоб и заодно спрятать пару прыщей, которые, по его ощущениям, сияли, словно ночные костры на берегу. Из-за головной повязки каштановые волосы Финнбоги встали торчком, напоминая шляпку гриба, однако приходится чем-то жертвовать.

Его дядя Поппо Белозубый, тетя Гуннхильд Кристолюбка (которые на самом деле не были его дядей и тетей), его как бы сестры Альвильда Надменная и Бренна Застенчивая и младшие, родные между собой Оттар Нытик и Фрейдис Докучливая ждали его перед церковью рядом с деревянным крестом Криста размером как при жизни. Гуннхильд так говорила: «Как при жизни». Финнбоги несколько раз спрашивал: если этого парня прибили к кресту, чтобы он умер, то не разумнее ли говорить «как при смерти»? Гуннхильд постоянно пропускала его вопрос мимо ушей.

– Прихорошился наконец для тинга? – спросил, сияя улыбкой, дядюшка Поппо, и все вокруг засмеялись, за исключением Оттара, который стоял на кромке леса, хлопая в ладоши и крича на бабочку.

– А, ну да, – сказал Финнбоги.

Его не злило, что дядя Поппо часто дразнится, потому что шутки всегда были благодушными и Поппо обычно радостно потешался и над самим собой. Вот только Финнбоги не понял, почему смеется Альвильда. Она-то всегда прихорашивалась перед тингом не меньше недели.

Они двинулись в сторону Трудов по тропинке, протоптанной в неряшливом зеленом массиве, где спутанные деревья душил буйный, агрессивный подлесок, явно желавший сделаться надлеском.

Поппо с Гуннхильд были добрыми, и Финнбоги был благодарен им за то, что приняли его после смерти родителей, только они никогда не относились к нему как к собственному ребенку. Дядюшке Поппо было плевать, что там у других на уме, а тетушка Гуннхильд была слишком занята поклонением своему богу Кристу и заботами о родных дочерях-двойняшках, Альвильде и Бренне, – в особенности о странноватой, застенчивой Бренне, – чтобы тратить время еще и на Финнбоги. Даже когда они узнали, что он наелся грибов Бьярни Дурня, дядя Поппо хохотал, а тетя Гуннхильд просто поглядела на него, поджав губы.

Альвильда и Бренна, на три года старше него, тоже были вполне милыми, во всяком случае, не противными. Ему не на что жаловаться.

Единственная проблема возникла, когда он по уши втрескался в Альвильду. От ее точеной талии, нахально округлой задницы, резко очерченных скул, волос, собранных в высокий игривый хвост, и ее иссушающего высокомерия у него голова кружилась от похоти, и было даже время, когда Финнбоги убегал в лес и бродил там один чуть ли не каждый раз, стоило ей с ним заговорить.

Он старался скрыть все это от Поппо и Гуннхильд, однако не сомневался, что они все знают и испытывают к нему отвращение. Альвильда не была ему сестрой или хотя бы кузиной, так что его вожделения, в общем-то, не считались преступными… Именно в этом он и пытался убедить себя, однако почти год разрывался между восторгом жить с Альвильдой под одной крышей и смертельным ужасом от своей позорной, едва ли не кровосмесительной страсти.