Глава четвертая. Софи

Софи Торнадо увернулась и ударила одного из нападавших по колену обухом каменного боевого топора. Продолжая разворот, она вонзила заточенный край оружия в висок человека, набросившегося на нее сзади и успевшего удивиться, как же она догадалась, что надо увернуться.

Она услышала, что на нее бежит еще один воин, и прыгнула ему навстречу. Стрела со свистом впилась ему в шею, и он пошатнулся. Софи сверкнула глазами на Ситси Пустельгу, стоявшую на крыше со своим луком.

– Извини! – крикнула Ситси, самая младшая и миниатюрная из оуслы, и ее неестественно огромные глаза сделались еще шире от, вполне вероятно, искреннего раскаяния.

Софи Торнадо, командовавшая оуслой, училась воевать каждый день, начиная с самого раннего детства. Как все воительницы оуслы, она обладала собственными привитыми магическим путем способностями, дававшими ей преимущество в бою. Если Ситси Пустельга видела не хуже той птицы, от которой получила свое прозвище, и могла отстрелить лапки осе с сотни шагов, то Софи обладала сверхъестественным слухом и умела предчувствовать движения двух десятков нападающих по шарканью их ног по земле, по шороху рукавов, по задержанному дыханию и по тысяче других признаков. Все говорили, что она заглядывает в будущее на секунду вперед. Это было не так. Но подобные слухи играли Софи на руку.

Сраженный стрелой противник упал. Других поблизости не оказалось, все были либо мертвы, либо почти мертвы, кроме тех двоих, от которых Малилла Прыгунья отбивалась боевым посохом. Это были два здоровенных дядьки, судя по внешности – братья, с тяжелыми дубинками, вырезанными в форме птичьих крыльев. Малилла могла бы покончить с обоими за секунды, однако она развлекалась. Несмотря на свой рост – выше, чем у большинства мужчин, – она прыгала, словно кошка на раскаленной крыше, блокируя все удары и нанося болезненные тычки при каждой открывавшейся возможности.

Софи хотела, чтобы эти двое умерли, и побыстрее. Она выдернула из ножен обсидиановый нож. Отодвинув Малиллу в сторону на удивление тяжелым тычком локтя, Торнадо перерезала горло одному мужчине и вонзила лезвие под челюсть второму.

Когда оба мужчины упали, она услышала, как Малилла готовится нанести удар в прыжке – ей. Софи шагнула в сторону, и Малилла пролетела над ней. Тяжелый боевой посох полоснул по воздуху в том месте, где мигом раньше находилась ее голова. Прыгунья приземлилась и ощерилась на командира оуслы, боевой посох подергивался, готовый к действию. Темные глаза выпучились, высокие скулы заострились сильнее обычного. Лицо у Малиллы было жестким и в самые умиротворенные моменты. А в ярости она казалась вырезанной из того же обсидиана, что и нож Софи.

Торнадо улыбнулась:

– Ну, тогда продолжай.

Прыгунья улыбнулась в ответ и опустила посох.

– Я пошутила.

Но она не шутила. Малилла собиралась свалить ее тем ударом, это было ясно. Неясно было, из-за бессознательного желания отомстить, потому что у нее отобрали ее законную добычу, – это Софи могла понять, – или из-за четкого намерения убить.

В любом случае сейчас было не до этого, потому что Торнадо услышала, как человек тридцать гоачика решительно подходят с юга. Она подпрыгнула, разворачиваясь им навстречу и вполуха прислушиваясь к Малилле.

Глава пятая. Эрик Сердитый

На землях лакчан, в трехстах пятидесяти милях к северу от Софи Торнадо и Кальнии и в двадцати милях на запад от Финнбоги Хлюпика и Трудов, по лесной тропинке шагал Эрик Сердитый.

Воздух, пронизанный солнечным светом, дрожал от птичьих трелей, утро выдалось теплое, и Эрик шел голый, если не считать небольшого кожаного мешка, в котором лежали кое-какие инструменты. Он спрячется, если услышит, как приближается кто-нибудь из местного племени лакчан. Лакчане считали голое тело наивысшим оскорблением, и это до сих пор удивляло Эрика, если учесть, какие они сквернословы. Неприязнь к наготе была как-то связана с их верховным божеством Девой Крольчихой. Или с ее противницей, Матерью Паучихой? Так или иначе какая-то из двух богинь ненавидела наготу, так что и лакчане тоже. Им же хуже. Они многое потеряли, лишив себя возможности испытать освежающий трепет утреннего бриза на мошонке – или вагине. Он подозревал, что у жещин ощущения примерно такие же, во всяком случае, похожие. Или даже лучше? Может, утренний бриз на сосках и вовсе полный восторг? Как бы то ни было, Эрик все равно считал весьма странным, что лакчане находят голое тело оскорбительным, при том что эти поганцы матерятся через слово. Прожив двадцать лет с лакчанами, он так и не научился их понимать.

Заслышав приближение Эрика, жесткошерстные кролики зигзагами удирали от него по тропинке, затем останавливались, оглядывались, испуганно вздрагивали, словно увидев его впервые, и снова принимались петлять, не сходя при этом с тропы. «Хочешь спастись, сворачивай с тропинки и беги в заросли», – пытался он внушить им, только жесткошерстные кролики никогда не слушают. Его они не услышали ни разу. Как и все травоядные, кролики туповаты.

Эрик дошел до своей полянки на склоне холма и уселся на скамейку перед ульями, наслаждаясь сиянием солнца на коже. Он в первый раз в этом году вышел голым, для чего день явно выдался как нельзя лучше. Зима стала настоящим испытанием – с двумя такими снежными буранами, каких не помнили старейшины лакчан. Трудяги считали, что солнце – женщина с телегой. Скрелинги думали, что это лебедь Инновак, вечно удирающий от льва Вангобока, который был луной или чем-то еще в этом роде. Кто бы из них ни был прав, Эрик радовался, что лебедь или женщина с телегой наконец-то дарит тепло.

Пчелы гудели вокруг плетеных ульев. Некоторые вылетали наружу, устремляясь к цветам, другие возвращались со своих цветочных миссий, но все упорно трудились, делая для Эрика мед.

Хотя подъем сюда едва ощущался, этот холм был самой высокой точкой на много миль вокруг. Сразу за ульями виднелись широко раскинувшиеся травянистые равнины, озера с зарослями тростника, перелески, рощицы и одиночные деревья – все контуры были смягчены кисеей утреннего тумана. Дюжины белохвостых оленей пробирались по высокой траве. Те, что постарше, постоянно останавливались, напрягая уши и поднимая головы на вытянутых шеях, – высматривали опасность. Ни один, несмотря на очевидное колыхание травы, не замечал, как с запада к ним подкрадывается лев. Олени, вероятно, не так глупы, как кролики, но все равно умом не блещут.

Эрик принялся напевать песенку, которую знал с детства. В ней говорилось о человеке, таком толстом, что он не мог сидеть на лошади. Эрик знал, что лошадь – такое животное из старого мира, на которое люди садились, чтобы ездить, куда захотят, во всяком случае, не очень толстые люди садились, и точно такое же животное везло и телегу с солнцем, – однако понятия не имел, как выглядит это животное. Он с трудом припоминал, как выглядят трудяги. Прошло уже двадцать лет с тех пор, как Эрик в последний раз видел кого-нибудь из своего прежнего племени. Он достаточно часто встречался со скрелингами и знал, что трудяги выглядят примерно так же – все те же две руки, две ноги и так далее, – но понимал, глядя на собственное отражение в озерах, что трудяги крупнее, бледнее, светлее и лохматее любого типичного скрелинга.

Пока он пел, гудение пчел билось ему в такт. Когда он дошел до припева: «И вот его прозвали Игорь-пешеход», – пчелы взмыли жужжащим облаком и полетели прочь, вниз по склону – к роще деревьев с широкими листьями, где у Эрика стояло еще несколько плетеных ульев.

Он покивал себе и поднялся, завершая песню, пока последние пчелы вылетали из ульев. Ловкий трюк. Достаточно ли ловкий, чтобы Эрику позволили вернуться в Труды? Захочет ли Тарбен Вшивобородый, или кто там теперь ярл вместо него, признать его способность управлять пчелами и позволить ему вернуться? Нет, закон Трудов ясен. Если кто-нибудь из трудяг встретит изгнанника, их долг – убить его. Эрик точно не хотел вернуться таким способом. Ему нравилось здесь, и от мысли, как усложнится его жизнь, если он попытается заявиться к трудягам, он содрогался.

Эрик вынул из мешка ножик, снял с улья крышку и вырезал два куска сочившихся медом сот. Когда он вернулся к своей скамейке, на поляну медленно вышла гигантская медведица с головой здоровенной, как у бизона. Даже стоя на всех четырех лапах, она была ростом с Эрика. Медведица вздернула короткую морду, принюхалась и заревела.

Громадное животное приблизилось к ульям, слегка припадая на переднюю левую лапу. Заметив человека, оно зарычало, показывая клыки, которые могли бы пронзить туловище Эрика с той же легкость, с какой его нож пронзал медовые соты. Он стоял неподвижно.

Медведица устремилась к нему, тяжело хлопнулась на зад, опустила передние лапы на задние и застыла, спокойно глядя на него.

– Доброе утро, Астрид, – произнес Эрик. – Что, лапа болит?

– Аргх, – подтвердила медведица Астрид, протягивая означенную лапу.

Пока Эрик осматривал огромную конечность, он снова услышал его. Голос из ниоткуда и отовсюду сразу заполнил его разум.

«Иди и найди Луга! – проникновенно втолковывал он. – Иди на запад и найди Луга!»

– Мне и здесь неплохо, спасибо.

Эрик вытряхнул голос из головы и выдернул колючку из толстой серой подушечки медвежьей лапы.