Глава 3: Первые опыты

Три дня Катя не выходила из дома. Три дня она просидела в четырёх стенах своего старого сруба, слушая, как ветер воет в щелях и дождь стучит по прогнившей кровле. Она почти не спала, ела сухари и консервы, которые всегда держала про запас, пила воду из колодца во дворе. Физические следы той ночи постепенно тускнели: синяки на запястьях и бёдрах изменили цвет с лилового на жёлто-зелёный, царапины затянулись тонкими розовыми полосками. Но внутри всё было иначе.

Она была отделена от мира прозрачной, но неразрушимой стеной. Звуки доносились приглушённо, как из-под воды. Даже боль от ушибов казалась чужой, принадлежащей не ей, а какому-то другому телу, которое она носила. Главным ощущением была странная внутренняя тишина, звенящая и пустая, как огромный зал после того, как отзвучал последний аккорд. Тишина после взрыва.

Катя почти не думала о Николае. Мысль о его теле, висящем в тёмной подсобке, скользила где-то на периферии сознания, но не вызывала ни паники, ни ужаса, ни даже раскаяния. Было чувство, что это произошло не с ней и не по её воле. Как стихийное бедствие. Землетрясение, которое началось в её душе и нашло выход. Она была эпицентром, но не причиной. Причина была глубже, старше. В её крови.

На четвёртый день утром её нашла Маша. Стук в дверь был настойчивым, тревожным.

– Кать! Ты дома? Открой, ради Бога!

Катя сидела на кухне у холодной печи. Смотрела на свои руки, лежащие на столе. Они были спокойны. Ни одной дрожи. Она медленно поднялась, подошла к двери, отодвинула засов.

Маша ворвалась внутрь, принося с собой запах осенней сырости и дешёвых духов. Её круглое, обычно румяное лицо было бледным, глаза вытаращенными от волнения.

– Господи, Катя, я уже думала, ты… Слушай, ты не выходила? Ты не слышала?

– Слышала что? – голос Кати прозвучал хрипло от трёх дней молчания.

– Про Николая! Николая Гусева! Он в баре твоём… в подсобке… – Маша захлебнулась, опустилась на табурет. – Повесился. В ночь на субботу. Его Сергей, водитель тот, нашёл утром, когда зашёл за забытой фляжкой. Говорят, лицо синее, язык… Ой, даже говорить страшно.

Катя стояла неподвижно, прислонившись к притолоке. Она смотрела на Машу, на её перекошенное от ужаса лицо, и внутри не шевельнулось ничего. Ни страха, ни волнения. Было только холодное любопытство: что будет дальше?

– Повесился? – повторила она ровным тоном.

– Да! И знаешь, что ещё? Сергей с Витей Клюевым – они вроде как с ним в тот вечер были – они сбежали. Витёка к матери в Вологду свалил, а Сергей… Сергей на своей «скорой» куда-то умчался, будто чёрт на хвосте унёс. Говорят, когда его нашли, он чуть ли не в истерике был, что-то бормотал про «не мы», про «она заставила». Все думают, они повздорили, может, подрались, и Николай с горя… Или стыдно стало. Он же последнее время совсем запил.

Маша выдохнула, вытерла ладонью лоб.

– Милиция была из района. Допросы. У тебя ведь бар закрыт с тех пор? Хозяин приезжал, говорит, пока не открывать, пока не разберутся. А тебя искали, чтобы спросить, когда ты ушла, что видела.

– Я ушла в полночь, – сказала Катя, глядя в окно на мокрый, голый огород. – Как всегда. Они ушли навеселе. Ничего необычного.

– Так и скажешь. Ой, Кать, как страшно-то. Прямо рядом. И этот Сергей… Он же как умный всегда был. А тут такое несёт. Про «шепот» какой-то говорил. Будто ты… – Маша запнулась, посмотрела на подругу с внезапным испугом. – Ну, ты знаешь, какие тут идиоты. Опять про твою мамку вспомнили. Будто это… проклятие какое.

– Пусть говорят, – тихо ответила Катя. – Им же скучно.

Она подошла к печке, взяла со стола спички, разожгла заранее приготовленные щепки. Пламя с треском охватило сухую бересту, осветило её неподвижное лицо.

– Тебе не страшно? – спросила Маша.

Катя повернулась к ней. Свет огня играл в её огромных серых глазах, делая их похожими на два куска льда.

– Нет, – сказала она просто. – Не страшно.

Маша ушла через полчаса, всё ещё взволнованная, но немного успокоившись обыденностью Катиной реакции. Когда дверь закрылась, Катя осталась стоять посреди комнаты. Слова Маши эхом отдавались в звенящей внутренней тишине: «Про шепот какой-то говорил». Значит, Сергей проговорился. Но его, судя по всему, не приняли всерьёз. Сочли бредом испуганного человека. Пока.

Она подошла к маленькому, мутному зеркалу в прихожей. Вгляделась в своё отражение. Та же бледная кожа, те же чёрные волосы, те же глаза. Но что-то изменилось. Взгляд стал другим. Не пустым, а… сосредоточенным. Глубоким. Как будто за обычной серой радужкой теперь скрывался не просто человек, а целый механизм, тёмный и сложный. Она подняла руку, прикоснулась пальцами к виску. Головной боли не было. Слабость прошла. Она чувствовала себя… наполненной. Тихим, холодным, готовым к действию спокойствием.

Нужно было проверить. То, что случилось в подсобке, могло быть всплеском, аварийным выбросом, вызванным пределом боли и унижения. Случайностью. А могло быть… началом. Началом чего-то настоящего. Нужен был контроль. Эксперимент.

Первым объектом её мысленного взора стал Витёк. Виктор Клюев. Он сбежал. Но сбежал, потому что испугался её. Потому что увидел и понял. Он был свидетелем. И он болтлив. В детстве, если Витёка что-то узнавал, через день об этом знала вся школа. Он мог быть опасен. Но он был далеко. Пока.

Второй – Сергей. Он тоже испугался. Но он остался здесь, в Сосновске. И он уже проболтался. Пусть ему и не поверили, но семя было брошено. Сергей был слабым звеном. И он был ближе. С ним можно было поработать.

Мысль о «работе» пришла сама собой, без эмоций. Как план действий. Катя села за стол, взяла старый блокнот и карандаш. На чистой странице написала: «Сергей. Витёка. Николай (вычеркнуто)». Потом добавила: «Сила. Контроль. Боль. Страх». Она смотрела на слова, и они казались ей инструкцией к незнакомому прибору.

Она понимала интуитивно: сила приходила с эмоцией. С сильным, сконцентрированным чувством. В подсобке это была ярость. Но ярость – неуправляемый взрыв. Нужно было что-то более точное. Как прицельный выстрел. Может, желание? Чёткое, конкретное желание, подкреплённое волей.

Она закрыла глаза, попыталась вспомнить то ощущение – сжатие в груди, вспышку, выброс. Попыталась вызвать его снова. Ничего. Только лёгкое головокружение. Нет, так не работало. Нужна была живая мишень. Нужен был Сергей.

***

Она встретила его на следующий день возле заброшенной амбулатории, где он обычно парковал свою санитарную «Волгу». День был пасмурным, ветреным. Листья, жёлтые и бурые, кружились в грязных вихрях над пустынной улицей. Сергей как раз выходил из машины, сутулясь, в своём потрёпанном ватнике. Увидев Катю, идущую навстречу, он замер, как заяц в свете фар. Его лицо, и без того серое от усталости и перегара, стало землистым.

– Здравствуй, Сергей, – сказала Катя, останавливаясь в двух шагах от него. Её голос был тихим, ровным.

– Катя… – он попятился, прислонился к боковине машины. Глаза бегали, не в силах остановиться на ней. – Ты… ты чего?

– Хотела спросить. Как твои дела? С милицией не было проблем?

– Нет… то есть да… то есть… – он запутался, провёл ладонью по лицу. – Слушай, я ничего не говорил. Честно. Они сами додумались.

– Что ты не говорил, Сергей? – Катя сделала маленький шаг вперёд. – Про что?

– Про… ну, про то, что он сам… что будто бы… – он замолчал, глотая воздух. Его страх был физическим, осязаемым. Он пах потом и адреналином. – Катя, я ничего тебе не сделал. Я же… я просто держал. Это всё Колька и Витёка. Я хотел остановить.

– Остановить? – она наклонила голову. – Когда? До того? Или после?

Сергей молчал, его челюсть дрожала.

– Ты боишься, – констатировала Катя. Не вопрос. Факт. – Ты боишься меня. Потому что видел. А чего ты боишься больше всего, Сергей? Что я сделаю? Нашепчу тебе что-то?

Он зажмурился, будто от удара.

– Нет… пожалуйста…

– Я хочу, чтобы ты пришёл завтра в бар, – сказала она мягко, почти ласково. – Бар откроется, хозяин сказал. Придёшь вечером. Сядешь за столик. И когда я буду проходить мимо, ты громко, чтобы все слышали, извинишься передо мной.

Сергей открыл глаза, смотря на неё с непониманием.

– Извинишься? За что?

– За то, что был там. За то, что видел и ничего не сделал. За то, что теперь говоришь про меня гадости. Ты скажешь: «Катя, прости меня, я был не прав, я сволочь». И всё. Больше от тебя ничего не нужно.

– Я… я не могу… – прошептал он.

Катя не отвечала. Она смотрела на него, и в её взгляде не было угрозы. Была лишь холодная, безразличная уверенность. Она думала не о словах, а о чувстве. О желании. Она хотела, чтобы он испугался настолько, что выполнил её приказ. Она хотела видеть его покорность. И она сконцентрировалась на этом желании. Представила его, Сергея, в баре, униженного, бормочущего извинения. Вложила в эту картину всю силу своего нового понимания, всю холодную волю, что родилась в ней после ночи в подсобке.

Она не шептала. Она просто смотрела и хотела.

И тут она почувствовала это. Не такой мощный выброс, как тогда. Скорее, тонкую, острую струйку. Что-то вроде ледяной иглы, которая вышла из неё и пронзила пространство между ними. Невидимая, неслышимая, но ощутимая. Она почувствовала, как слабость мгновенно накатила на ноги, а в висках заныла знакомая, но теперь терпимая боль.

Сергей вздрогнул всем телом. Будто его ударили током. Его глаза остекленели, стали пустыми, как у Николая в последние секунды. Но не совсем. В них оставался ужас. Ужас, смешанный с полным отсутствием воли.

– Я приду, – сказал он монотонно, без эмоций. – Я извинюсь.

– Хорошо, – кивнула Катя. – До завтра.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Она чувствовала лёгкую дрожь в коленях, головная боль пульсировала в такт шагам. Но внутри было ликование. Не радость, а торжество экспериментатора, чей опыт удался. Это работало. Это было контролируемо. Она может.

***

Бар «У причала» открылся в следующий четверг. Хозяин, мрачный мужик из райцентра, приехал, отчитал Катю за «недосмотр», но уволить не решился – желающих работать в этом болоте за копейки не было. Он убрал из подсобки следы милицейского осмотра (петлю с трубы сняли, провод убрали), перекрасил пол, где было пятно, и уехал, велев «работать и не выносить мозг».

Вечером в баре было непривычно тихо. Слухи о самоубийстве витали в воздухе, отравляя обычную атмосферу пьяного веселья. Люди приходили, но пили меньше, говорили приглушённо, поглядывая на дверь в подсобку, будто ожидали, что она откроется и оттуда выйдет призрак. Катя работала как обычно – разливала, убирала, молчала. На неё смотрели иначе. Не с привычным презрением или похотливым интересом, а с опаской, с невысказанным вопросом в глазах. Она была частью этой истории. Ведьма-дочь, рядом с которой произошла странная смерть.

Сергей пришёл около восьми. Он вошёл несмело, озираясь, как волк в капкане. Был трезв. Одет в чинную, но поношенную рубашку. Увидев Катю за стойкой, он сглотнул и медленно прошёл к свободному столику у окна. Заказал пиво. Сидел, не притрагиваясь к кружке, смотрел в одну точку на столе.

Катя ждала. Она чувствовала слабость после вчерашнего «контакта», но сегодня самочувствие было лучше. Головная боль стала фоном, привычным ощущением, как шум в ушах. Она разносила заказы, чувствуя на себе его взгляд. Он смотрел на неё не с ненавистью, а с животным, парализующим страхом.

Час прошёл. Два. Бар начал понемногу заполняться, шум нарастал. И вот, когда Катя проходила мимо его столика с подносом грязной посуды, Сергей вдруг поднялся. Стул с грохотом упал на пол. В баре на секунду воцарилась тишина, все обернулись.

Сергей стоял, выпрямившись, его лицо было белым, а по щекам текли слёзы. Он не всхлипывал, слёзы просто лились ручьями, оставляя блестящие дорожки на небритой коже.

– Катя! – выкрикнул он громко, хрипло. Голос сорвался на визг. – Катя Лапина! Прости меня! Прости, я был не прав! Я – сволочь! Я – тварь! Прости!

Он упал на колени прямо на липкий от пролитого пива пол, сложил руки, как для молитвы.

– Я видел! Я видел и ничего не сделал! Я такой же ублюдок, как они! Прости, пожалуйста! Не делай со мной… не шепчи… я буду хорошим… я всё сделаю…

В баре стояла гробовая тишина. Все замерли с поднятыми кружками, с застывшими на лицах выражениями. Даже братья Тихоновы в своём углу перестали жевать селёдку и уставились на происходящее.

Катя остановилась. Она смотрела на Сергея, на его содрогающуюся спину, на руки, вцепившиеся в её забрызганный пивом подол фартука. Внутри не было ни жалости, ни удовлетворения. Был только холодный интерес. Она сделала это. Она заставила. Это был чистый, контролируемый результат.

– Встань, Сергей, – тихо сказала она. – Успокойся.

Но он не вставал. Он бился лбом об пол, бормоча сквозь рыдания: «Прости… прости…»

– Что с ним? – кто-то спросил из толпы. – Опять пил?

– Да нет, трезвый вроде…

– Совесть, видать, заела, – хмыкнул кто-то. – После того случая с Гусевым.

– Да какая совесть, тряпка просто.

Люди начали перешёптываться, смотреть на Сергея с брезгливым любопытством. Его истерика нарушала неписаные правила их убогого мирка, где все грехи топились в водке и забывались. Такое публичное самоуничижение было неприличным.

Катя наклонилась, взяла Сергея за плечо. Её прикосновение заставило его вздрогнуть и замолчать. Он поднял на неё заплаканное, искажённое гримасой ужаса лицо.

– Встань и иди домой, – сказала она ему тихо, но так, чтобы слышали окружающие. – И больше не пей. И не ври.

Он кивнул, закивал, как марионетка, поднялся на дрожащих ногах. Не глядя ни на кого, пошатываясь, побрёл к выходу. Дверь закрылась за ним.

В баре снова заговорили, но теперь шепотом. Взгляды, которые бросали на Катю, стали ещё сложнее. Там был страх, но теперь к нему примешивалось нечто вроде суеверного почтения. Она не просто «ведьмина дочка». С ней что-то не так. Или с теми, кто к ней прикасается.

Катя подняла упавший стул, вернулась за стойку. Руки у неё были холодными, но спокойными. Внутри пела тихая, ледяная победа. Она управляла. Впервые в жизни она управляла другим человеком. Не силой, не угрозами, а чем-то, что было сильнее и страшнее.

Остаток вечера прошёл в напряжённой атмосфере. К ней почти не приставали. С ней говорили уважительно, почти вежливо. Когда бар закрылся, и последние посетители ушли, Катя осталась одна. Она выключила свет, села на стул за стойкой в темноте. Головная боль была сильнее обычного, давила на глаза. Она чувствовала усталость, но это была приятная усталость – как после тяжёлой, но успешной тренировки.

Теперь она знала. Сила требовала затрат. Была цена – слабость, головная боль. Но результат… результат стоил того. Однако Сергей отреагировал слишком сильно. Истерика, слёзы. Это привлекало внимание. Нужна была более тонкая настройка. Более точный импульс.

Следующим был Витёк. Он представлял иную проблему – расстояние. Могла ли сила работать на расстоянии? В подсобке он был рядом. Сергея она «настроила» вблизи. А что, если мишень далеко?

У неё не было его фотографии. Но у неё были воспоминания. Яркие, живые. Его лицо, его ухмылка, его голос, его руки. И главное – его страх в последние секунды в подсобке. Его понимание. Это был якорь. Эмоциональная связь.

Вечером, лёжа в постели в полной темноте, Катя начала эксперимент. Она вызвала в памяти образ Витёка. Не статичную картинку, а живое воспоминание: как он стоит перед ней, как тянется к пряжке её джинсов, как его дыхание пахнет пивом. Она сосредоточилась на чувстве к нему. Не на ярости. Ярость была грубым инструментом. Она сконцентрировалась на более холодном, более остром чувстве – на желании возмездия. На желании, чтобы он страдал. Не умер – пока нет. Страдал. Боялся. Чувствовал беспомощность, как чувствовала она.

Она представила себе не действие, а состояние. Состояние ужаса. Панического, парализующего страха, который приходит ночью, в темноте, когда кажется, что из каждого угла смотрят чужие глаза, а за каждым шорохом скрывается нечто невыразимо враждебное. Она вложила в эту мысленную картину всю свою волю, всю накопленную холодную злобу. И выпустила её. Направила в темноту, туда, где, как она знала, был Витёк – в Вологду, в квартиру его матери.

Выброс был сильнее, чем с Сергеем. Не игла, а холодный кинжал. Катя вскрикнула от внезапной, пронзительной боли в голове. Её вырвало прямо в постель. Слабость накрыла её с такой силой, что она не могла пошевелить пальцем. Она лежала в темноте, в запахе рвоты, чувствуя, как комната вращается, а в ушах стоит пронзительный звон. Цена была высокой. Очень высокой.

Но на следующий день, когда она, всё ещё слабая, вышла в магазин за хлебом, она услышала разговор. Две старухи у прилавка обсуждали новости.

– …сын-то Клюевой, Витек, из Вологды мамке звонил, в истерике, говорят. Ночью ему что-то привиделось, чуть не помер со страха. Кричал, что его кто-то душит, в углу тени шевелятся. Сейчас в больницу его положили, успокоительные колют.

– С похмелья, небось.

– Да не пьёт он, говорят, с тех пор как приехал. Боится чего-то. Совсем рехнулся.

Катя, стоя в очереди, смотрела в пол. Слабость всё ещё сковала тело, голова была тяжёлой, как чугунный шар. Но на губах её играла едва заметная, тонкая улыбка. Сработало. Даже на расстоянии. Сила нашла свою цель. По эмоциональному следу, по связи страха.

Она купила хлеб и молоко, медленно пошла домой. Солнце светило холодно, но ярко. Воздух был чистым, морозным. Она вдыхала его полной грудью, чувствуя, как слабость понемногу отступает, сменяясь глубоким, спокойным удовлетворением.

Теперь у неё было два подтверждения. Две успешные пробы. Она научилась вызывать силу. Научилась направлять её. Поняла, что она требует энергии, что есть физическая цена. Но главное – она поняла, что контроль возможен. Можно не просто взрываться, а действовать прицельно. Можно вызывать разные состояния: покорность, ужас.

Сергей теперь был её послушной собакой. Он приходил в бар каждый вечер, садился в угол, пил один стакан воды и уходил, боязливо кивая ей на прощание. Он избегал всех, стал замкнутым. Люди шептались, что его «совесть доконала» или что «он что-то знает». Но больше никто не слышал от него слов про «шёпот». Он боялся даже думать об этом.

Витёк был нейтрализован. Пока. Его страх, усиленный её воздействием, сделал его беспомощным. Он не был угрозой.

Катя начала чувствовать свою силу не как бремя, а как новый орган чувств. Как мышцу, которую нужно тренировать. Она экспериментировала осторожно, на мелочах. Заставляла нахамившего ей пьяницу споткнуться на ровном месте. Заставляла соседку, которая слишком пристально смотрела на неё, вдруг забыть, зачем пришла в магазин. Эффекты были недолгими, слабыми, но они были. И каждый раз она изучала отдачу – головную боль, усталость – и пыталась минимизировать её, концентрируясь точнее, используя меньше «силы», но более целенаправленно.